Опосля второго завтрака задумался, до чего докатился.

Раньше никто обо мне не знал, теперь знают, и я больше думаю как отвертеться от внимания к себе, как к инструменту решения проблем. Раньше одевался что пиздец, теперь одеваюсь как чмо и быдло, да и выгляжу соответствующе, все как то в дела ушло. Связан с людьми которых «добропорядочные» граждане за глаза б опустили ниже бордюрчика, но токо за глаза. А сами к ним ходят :) Раньше про все это читал только в книжках.

Из всего этого вытекает основное наблюдение за собой. Раньше как то не было особой нужды следить за базаром и конкретностью, теперь это необходимостью. Досадные оплошности конечно бывают, и мне за них очень стыдно :(

Из этого вытекает еще одно наблюдение. Показная принципиальность уже ни разу не катит, а вот показная вежливость канает еще как. И прихожу я к людям не с коктейлем молотова а протягиваю руку для поздороваться. Хотя давным давно представлял все совсем иначе.

Стал ли я после этого пластикой шлюхой? Ну, для кого то, наверное.

Только на выходе оказывается, что делаю куда больше, чем будучи охуенно принципиальным. Как паук в паутине, я нахожусь в сети своего окружения, и многого не могу сказать вслух и с многим приходится мириться (чтобы сделать что мне нужно незаметно и тихо).
Но ведь истинная резкость достигается без напряжения.

Ничего особенного в этом клипушнике нет, и на первый взгляд там происходит какая то малопонятная хуйня. Но это если смотреть мозгами, и не фтыкать в то, что лежит куда глубже. Вот на этом уровне — цепляет, аж пиздец, и становится реально жутковато.

Слабые на голову и фсякие охуенно нервные отдыхают, остальные пруца.

Ложусь спать. Изо рта вылетает маленькая черная птичка. Отряхивается, топчется по белому одеялу, оставляя чернильные крестики следов. Вспархивает на окно и устремляется ввысь, в ночное небо, через сеть проводов и антенн.

Летит, внизу — серые короба, набитые дышащим потным мясом, кишащим опарышами алчных мыслей. Трахаться, жрать, пиздить, унижать, возвышаться. Птичка кричит, летит дальше все быстрее и быстрее, с каждым взмахом ее крылья становятся все больше, сильнее. Из черного голубка птица становится устрашающим ястребом с острыми когтями, хищным клювом, яркими, красными как перезрелая вишня глазами.

Птица кричит все более нетерпеливо, люди в ячейках отдыха ворочаются и стонут, не могут проснуться, им страшно и неуютно — кто то с высоты смотрит на них, смотрит и видит все. Непроглядной чернотой крыльев заволакивает все небо, крики раздаются там и здесь, разеваются в ужасе рты, глаза — страх рвется из нутра подобно зародышу чужого, разрывая внутренности.

Кровь брызжет из вопящих ртов, из глаз, текет зловонными ручейками из носов и ушей, хлещет по ляжкам. Все заняты судорожным танцем наступившего конца, и перед тем, как наступит окончательная, спокойная тишина, раздастся последний торжествующий крик черной птицы.

Ну че, вот и первый правленный кусочег «Кенигсберга» написан и выложен.

Кусочег пока небольшенький, однако начало — положено :)

Вам сюда

Очкастого вывели, и когда дверь с лязгом захлопнувшейся пасти, затворилась, я перся от радости, как дрожжи от сахара. Хорошо знать, что ты никогда не пойдешь с этим суровым офицером туда, за дверь. Да. Очкастого, значит, можно и не ждать больше. Жаль, конечно, ведь ему приносили сытые передачки. Но раз уж так повернулось, нужно какую то пользу почувствовать. Я встал с отполированного задом стула, и нагло залез в сумку Очкастого, раздвинув ее борта, как хирург брюшную полость.

 — Помянем, — чавкнул я Толстому, зажевывая припасенный Очкастым сникерс, — О, да тут чего только нет.
 — Ты это, может не надо? — Длинный, тряся патлами, лениво протянул со своей шконки, — А то мало ли, вдруг че...
 — Намано, — Я довольно сел на стул, тщательно прожевывая каждый кусочек шоколадки. Всем было пофиг на Очкастого, и Длинный справился только ради порядка. Теперь, если что, спросят с меня — типа, начал первый. Но всегда кто то должен быть первым. А мне калории нужны.

Со шконок потянулись, предвкушая лакомство, пассажиры. Я кликнул черта, приказав взварить чифира. Раньше, шнырь был писателем, клепал книжки про власовцев и гитлера — освободителя. Клепал мастерски, книжки расходились, создавая новые группы бонхедов.
После прихода новой власти этот мастер чалится здесь, с нами, и мы его безбожно эксплуатируем. В принципе, он не очень то и виноват, что подписался на заданный издательством формат. Но госбезопасность такие мелочи не колебали.

Шнырь только начал сливать чифир, а сумку Очкастого уже поделили, вежливо рассудив по нужде. Толстый забрал себе сало и колбасу, Длинный, который вечно мерз, несмотря на закрывший окно металлический лист, взял себе свитер.
Конфеты мы сьели все вместе, а собрание трудов солжыницына заначили. Страна ударно клепала танки, стремясь отвоевать восток у китайцев к поставленной Ханом дате. Тут было не до производства туалетной бумаги. В прежей жизни гламура мы не знали, потому бидэ использовали как умывальник. А солжыницына — как подтирки. За то у нас были компьютеры, правда без интернета, но все же.

За дележом хозяйства отстраненно наблюдал Будда, щелкая клавишами. Его ничего не колебало, он даже волосы не резал, и ногти. Ел, нанизывая куски на отросшие резаки, и так же печатал. Мы его не трогали. Избили только раз, когда он пускал газы за едой. Он внял, но при экзекуции даже не пискнул. Будда, че там.

Подкрепившись, пустили крухан чифира по кругу, довольно крякая и отфыркиваясь. Вторяк разрешили выпить чертиле. Закончив, разлеглись по шконарям. Черт вымыл кружку, и принялся мыть пол. Убрав хату, он пнул виднеющуюуся из под своего шконаря спину.
Вылез грязный, немытый пидор. Когда узнали, кто он, тут же скрутили и перевели в обиженные. Фэнтэзи из нас никто не любил. Петух попелся драить дючку.

Я уже было заснул, как дверь снова лязгнула, и Очкастого втолкнули в хату. На его бледной физиономии уже опухали гематомы, нос был сломан. Мне стало нехорошо, и вовсе не от того, что я только что раздербанил его сумку. Очкастый, глядя ошалелыми глазами, тихо произнес:
— Он сказал, с завтра норму поднимут до листа...

Да, люблю качественный трэш, чтоб укладывался в простую и верную форму «смешно и страшно».

На данный момент лучшее, что видел, принадлежит кровавому перу Юрия Гаврюченкова, ревнителя словесных форм и жаркого из пуделятины.

Все на продажу — самое, на мой взгляд, лучшее его творение, затмевающее иные шедевры, даже Работорговцев и Сокровища Массандры.

Ну а заметки о жизни в суровых тюремных застенках, не нуждаются ни в каком представлении, единственное, в чем нуждаются — так это в количестве авторских листов, твердой обложке и большом тираже :)

Пиздец, живут же некоторые уебки, и не в падлу им так.

Цитата из Шленского:

валяются где-то по койкам и раскладным диванам, спят, пуская слюни, или наполняют комнату храпом и размеренным утренним пердежом. Женатые деловито ебут жён, без поцелуев естессно, потому что ни у кого перед субботней утренней еблей не возникнет мазохистское желание полностью проснуться, встать и почистить зубы, чтобы можно было целоваться без вони изо рта. В результате полусонная жена старательно и заученно раздвигает ноги, но деликатно уклоняется от поцелуев, пахнущих вчерашней селёдкой с луком, да и сама пахнет изо рта ничуть не лучше.

И только после утренних новостей, после выяснения всех семейных отношений, накопившихся за неделю, можно наконец под вопли жены, требующей вынести мусор, выбить ковёр, пропылесосить спальню, починить на кухни текущий кран и прочую всякую хуйню, можно наконец включить комп и залезть в Тырнет.

Особенно эта хуйня с дефекацией и книгами непонятна. Всякие нечистые дела стараюсь отправить поскорее, и непременно омыть лицо и руки, после. Как можно совмещать нечто чистое (чтение) и нечистое, в голове не укладывается.
По мне, так любители распахнуть очко на час, да еще и сидеть с книгой или сигаретой во рту, имеют скрытую гомосексуальность.

Про очищение рта, также достойно презрения — утром первым делом, после оправления, чищу зубы, умываюсь.

Но животным такие мелочи не слишком важны, судя по всему.

Ну а мне охота пиздить, пиздить, пиздить это скотство берцем по лицу, пока на нем не появится хоть какая то осмысленность.

Нашел синопсис, под которым текст засылался в издательство.

Кому интересно заценить, прошу.

Завел аккаунт на жж: http://skoenig.livejournal.com/

Ибо гадить в каментах без него никак :(

Поэтому, читателям, обладающим учетками жж, дьве просьбы:

— добавить меня в друзья

— в произвольной форме отпиарить у себя в жж мою колонку, лучше всего, дав соответствующий пост.

Больше народу, больше тем для интересных постов!

Взвесился вчера, 90 килограмм. При том, что в начале года было чуть меньше 70. Кто знал раньше, не узнают, или узнают с трудом и удивляются, задавая дурные вопросы. На которые отвечаю, кивая в сторону прозвучавших догадок относительно таких перемен.
Начинают спрашивать за дела, сьезжаю, избегая всяческих подробностей. Не знаю, чего там люди чувствуют в этот момент. Обычно ждут хвастовства, если дела идут хорошо, или такого же хвастовства, если плохо. А тут, пустота.

Да, пустота внутри. То внутреннее молчание, которого, по моему, весьма не хватает очень многим «суетящимся», напоминающим механизм, безбожно выводимый на обороты сверх номинала, на старой черной смазке и потертых подшипниках. Эти люди потом жалуются — там схватило, там стрельнуло, не высыпаюсь, и все равно продолжают ебать себе и другим голову — остановятся они уже, когда отвалится реально важная детать :)

Одеваю какие то старые невыразительные шмотки, давным давно купленные по недоразумению и годами лежащие по шкафам. Потому что с размером наебался, а теперь, когда все что носил стало на пару размеров меньше, влезаю только в этот некошер, который раньше не вздел бы.

Люди на улице не замечают. Как будто невидимка. И это очень приятно, когда чувствуешь что ты совершенно один во всем этом кипящем супе, который вокруг чисто как обстановка.