Поскольку издательства текст Кенигсберга признали годным лишь на подтирки, Степа Кениг, горько рыдая, и прижимая к себе потрепанную папочку, стал писать все по новой, бережливо сохранив как рабочую переписку с таинственным незнакомцем по имени Альвец Перейра, так и папочку, пустив на подтирки агитлистки с митингов.
Кое что, что успел написать, выкладываю, остальное — по мере возможности :)
Угрюмо скривив заросшее, давно не бритое лицо, Наиль сидел в роскошном кожаном кресле, склонившись над мангалом. В который раз подняв воротник дубленки, он зарылся в него левой щекой, и потянулся за кочергой. Отыграть в гольф с друзьями уже не придется, а ворошить прогорающие угли клюшкой, оказалось неожиданно удобно.
Раздался грохот ног по полу, Наиля обдал холодный порыв воздуха, его привыкший нос уже не различал густой смеси запахов поганого ведра и пропотевшей одежды.
— Сядь уже и успокойся, мельтешишь перед глазами, — взорвался Наиль, каждый шаг отзывался не только грохотом по всей квартире, но и вспышками боли в зубе, который превратился в зловредный вулкан, — Стучишь тут ногами своими, холод гоняешь.
— Да ты вообще заткнись, чурка недоделанный, — с готовностью взвилась Люба, остановившись на полдороге в кухню, на перекосившихся в злобе губах повисла семечная шелуха, — Сидишь только в кресло бздишь, мужик называется, я тут значит колочусь, что то делать, что то искать, а он сидит как хан, яйца свои коптит у огня, нет бы помог, как то поучавствовал, у сына температура, а ему порхер мороз, холодно ему видите ли, замерзает он.
— А ну заткнись! — Наиль уже не мог себя контролировать, перехватив клюшку поудобней, он вскочил из кресла, не обратив внимания на боль от вреднючего зубика, пронзившую череп. Люба прекрасно знала эту гримасу ярости, словно маска африканского колдуна, скрывшую лицо мужа. Ее собственное лицо тут же перекосило в злобе, женщина вскинула свое оружие — руку с длинными, пожелтевшими от никотина ногтями. Супруги застыли друг напротив друга, взгляды, горящие вышедшей из под контроля яростью, искали малейшие признаки страха и неуверенности в позе противника.
— Ну что, бей давай, ссыкло, — взвизгнула Люба, по спине Наиля пробежал холодок, болью от зуба прострелило так, что Наиль сморщился.
— Да пошла ты в жопу, коза тупорылая, — опустив клюшку, без выражения, устало произнес Наиль, и внова поправил упавший воротник.
— О, какой ты нахрен мужик, тряпка, и сына таким же воспитал, да ты не можешь ничего, посмотри на кого ребенок похож, болеет, а ты жопу свою с кресла не поднимешь, а Люба и приготовь, Люба убери, Люба ведро за ребенком вынеси, теперь вот и лекарства ищет Люба, а он сидит себе и в ус не дует, — всплеснув руками, женщина устало, зло и привычно, опустила их.
— Сам поправится, не маленький уже, я тебе еще раз повторяю, ты сейчас собралась на рынок, а как ты на ночь глядя пойдешь, ты об этом не думаешь, тебе в голову твою что втемяшется, все, гасите свет, и хоть трава не расти. А подумать ты не хочешь, за что ты собираешься эти лекарства брать, — с полуоборота распаляясь, все громче и громче говорил Наиль, — Я тебе сто раз говорил, не хочешь слушать, иди куда хочешь, а ребенку тепло нужно, пока ты там херней маешься.
— Тепло ему нужно. Ты мужик или кто? Баба в юбке, не мог заставить дубленку одеть, видите ли не круто это, не модно дома в куртке ходить. Сервант мой сожгли уже весь, все равно заболел, потому что я предупреждала, нехер в рубашечке по дому разгуливать. Люди все нормальные, с печками, и то мебель не жгут, дрова экономят, а мы значит богачи, нам можно. Завонял всю квартиру, весь потлок черный, в саже, не продохнуть. Чем мы завтра отапливаться будем, дрова уже по две банки мяса за вязанку, а ты эти банки хоть раз в дом принес кроме гуманитарки? Люди крутятся, что то делают, а он сидит только в доме и ворчит. Инвалид вон и тот хромает до базара, тачку везет и не жалуется на каждом шагу как, у него ноги нет и то, вот что значит мужик настоящий. У тебя в голове нет чтобы заработать как то для семьи, ты на себя посмотри на кого ты похож, опустился уже дальше некуда. Нет бы Косте помочь, он на костылях своих карячится, может дал бы тебе тушенки там банку или крупы, все бы прибыль какая то была, здоровый мужик, — Люба привычно, не глядя, смела со рта шелуху, и, достав из кармана дубленки еще семечек, забросила их в рот и захрустев, продолжила, — Ну и что, так и будем сидеть?
Ты вон клоциво свое не брала бы, вот и сейчас на лекарства хватило бы, — вытянув голову, возразил Наиль, его тонкая шея, торчащая из пушистого воротника дубленки, делала главу семьи похожим на обороняющегося стервятника.
Я клоциво это заслужила, — в ярости сплюнув шелуху на пол, крикнула Люба, — Я детей растила, пока ты по морям своим плавал и триппер на огрызок свой наматывал, я их воспитывала, я дом содержала, я тебя, придурка учила, в люди выводила, контрольные твои, блядь, решала, я договаривалась везде за тебя, мурло татарское, а ты мне теперь в рот смотришь, клоциво ему, видите ли, мешает. Да я блядь тебя из говна подняла, а ты еще и заикаешься, скотина такая.
Воспитывала она меня, да, воспитывала, — держась рукой за щеку, пробасил Наиль, — А то что баксы приносил, то что я семью обеспечивал, быстренько все забылось, да? Да ты без меня на панели бы стояла, шалава сама и дочурка в тебя выросла, я говорил ее пороть надо было, а ты заступница, доченьку не трожь, и что, как начала по молодости блядовать так и греет манду свою где нибудь в Америке, и срать ей и на тебя и на меня. Единственный раз приехала и то, с таким видом что ей тут все подошвы лизать обязаны, понятно теперь от кого научилась.
Ах ты гнида, еще и пасть свою разевает, да я сколько слышала как ты по всему городу с щалавами пьяный таскался, как я тебя из пивбара за волосы домой тащила пьянющего, ты забыл уже, ах ты проститутка черномазая!
Да я если бы в свое время от тебя не отвадил ухажеров ты бы и в разнос пошла бы, не помню что ли, как ты хвостом вертела, а экзамены как сдавала? За тупого меня тут держишь?
Ну все, гад, ты меня вывел, — без визга, ровно произнесла Люба, и Наиль заметил, как разгладилось лицо жены, заблестели ее глаза. В них не было ярости, но странное мазохистское удовлетворение. Наиль глядел, как завороженный, на Любу, которая безо всякой спешки и суеты, как будто так и надо, схватила со стола праздничное блюдо, в котором раньше подавалась на всех селедка под шубой, и, подняв посудину двумя руками, с силой бросила блюдо на пол, — Блякс!
Ошарашенный, Наиль даже не шелохнулся, когда осколок фарфора царапнул его лицо. Люба тоже застыла, вид разбитой посуды отрезвил ее, и она тут же пронзительно завыла.
Сволочь, из за тебя подарочный набор свой разбила, я на день рождения себе его купила, тварь, сука, скотина неблагодарная, — Люба села на колени, закрыв лицо руками, ее плечи, все ее тело дрожало, подчиняясь горестному воплю, который тут же прекратился. Стоя на коленях, Люба начала собирать черепки, злобно причитая через всхлипы, — Гад такой, а, всю жизнеь на него потратила, всю жизнь говно за всеми выгребала, никакой благодарности. Уйди нахер!
Наиль, попытавшийся обнять и утешить жену, отпрянул и снова сел на кресло, взявшись за щеку, под которой ныл и стонал пронзительной болью, зубик. Люба звенела осколками, и вдруг застыла на четвереньках, ее лицо снова перекорежило злобой.
Падла такая, — вскричала супруга, — Я тут избегалась вся, а он, скотина... Спрятал, падла, гнида!
Люба на четвереньках метнулась к креслу, на котором сидел Наиль, отбросила его ноги, с такой силой, что муж сквозь джинсы почувствовал, как острые ногти царапают кожу. Схватив за ручку спрятанную под креслом холщовую сумку, Люба рванула, да так, что кань не выдержала, и женщина повалилась на спину. Консервы, стуча по полу, раскатились в разные стороны.
Вскочив, Наиль принялся ловить банки, держа добычу в охапке. Люба, дотянувшись до мужа, вцепилась в рукава его дубленки, истошно визжа. Волосы растрепались, повисли из под платка, как у ведьмы, заплаканные глаза от злобы чуть из орбит не вылазили, однако Наиль и не думал ослабить хватку.
Это последние! — отчаянно вскричал татарин, -Да отцепись ты, что, не видишь, все, нет больше!
Отдай, отдай, тварюга! Гнида такая!
Когда вы там нахер заткнетесь? — раздался хриплый голос, тут же сорвавшийся на писк. Родители обернулись. Ринат стоял в прихожей, облокотившись о косяк, в майке и трусах, насквозь мокрых от пота.
А ну марш в кровать! — рявкнул отец, — Ты как с матерью разговариваешь, щегол?
Ты будто лучше с ней разговариваешь, — отозвался Ринат, — У меня голова трещит а вы тут разорались, итак херово, еще и треш этот слушать. Задрали уже.
Ринат, оденься немедленно! Где твои свитера? — строго спросила Люба, — Не, ну совсем охерел, босиком стоит, весь в папашу своего чокнутого.
Да задрался я в этом сранье лежать под тремя одеялами, жарко, и вы орете, сейчас сблюю тут, будете знать.
Так, а ну быстро в кровать, — Наиль, вывалив на пол банки, подошел к Ринату и толкнул подростка в плечо, однако тот даже не покачнулся.
Крепкий вырос, — подумал Ринат.
Ты нарываешься? — спросил Наиль, наклонив голову, и Ринат понял, что лучше не шутить.
Сейчас сам нарвешься, — огрызнулся Ринат, однако направился в свою комнату, шлепая по паркету босыми ногами. Наиль подумал, что такими темпами, и этот паркет из английского дуба, который он заказывал за бешенныек деньги, будет гореть в мангале, как и сервант.
Давай свитера одевай, — приказал Наиль, поднимая с пола раскиданную одежду, и с тоской глядя на покрытый пылью телевизор полутораметровой диагонали, стявший у Рината заместо монитора для компьютера. Сев на койку, Ринат принялся с недовольным видом натягивать шмотки.
Так, я пошла, — крикнула Люба из прихожей.
Вот дура, нет бы по тихому уйти, надо чтоб знал, — подумал Наиль, а в голос сказал, — Иди куда хочешь.
Наиль прекрасно отдавал себе отчет, что идти туда, в город, по сгущающимся ранним сумеркам, было страшно. Привычно выкинув из головы лишнее, Наиль сел за письменный стол Рината, где до сих пор стояла и лампа, и пирамидка с карандашами, и тетрадки с учебниками стояли аккуратным рядком.
Оделся быстро я сказал! — рявкнул Наиль на сына, который, так и не одевшись, залег в постель. Ринат отвернулся к стенке, но взбешенный после скандала с женой Наиль, только этго и ждал. Вскочив со стула, отец сграбастал одеяло и рывском сдернул его. Раздался грохот — полетели на пол горшки с цветами, которые Люба старательно оберегала, закрыв от холода колпаками, вырезанными из пластиковых бутылок. За горшкками со стола, сметенные одеялом, полетели цветные коробочки дисков.
Не обращая внимания на этот разгром, Наиль схватил Рината за плечо, впившись пальцами в мясо, словно коршун в добычу, и, повернув сына к себе, занес кулак. Ринат сориентировался мгновенно — схватил белую, аккуратную подушку, и выставил над собой. Бах, у Рината даже руки не дрогнули, зато целове облако перышек взмыло вверх.
Ринат вскочил, и, не выпуская бедную подушку, резко толкнул ей рассвирипевшего Наиля. Родитель отлетел на игровой Ринатов стол, подскользнулся на земле и черепках, вспорхнул руками, нашаривая опору, ухватился за стол и рухнул в грязь. Рявкнули ножки отодвинувшегося стола об элитный паркет, и тут же грохотнуло еще раз. Ошарашенный Наиль, заметив, как размяклось в измене оцепеневшее лицо Рината, ощутил себя слабым и беспомощным.
Теперь я его точно не продам, — схватившись за щеку, и утерев заслезившийся от прострела глаз, прокряхтел Наиль, едва поднявшийся, держась за стол, — Говорил мамаше твоей упертой, надо продавать пока дают еще что то, нет, все про кредит орала, который задолбалась бегать платить, штрафы там за просрочку. Я что виноват, когда мне этот кредит платить. Ты еще мозги мне проконопатил с этой плазмой. Разбился и хер с ним, туда ему и дорога, говно и есть говно, век бы его не видеть.
Ринат принялся молча одеваться, но в душе его грохотал демонический смех, и порыв заржать посреди этого бардака едва удалось задавить, хотя Ринат и знал, что бате с ним тягаться уже не под силу. В голову пришло осознание, что подобное случилось впервые — когда можешь что то сделать, ничего за это не будет, только весело, но делать это почему то не хочется — в животе какой то холод сурово молчит в противовес бурному веселью.
И чувство, которое разливается по телу от этого не делания того, что хочется сделать, что было бы круто, это чувство силы и гордости за то, что можешь. Непонятно только, что именно можешь, но сила — чувствуется, и еще, что стал выше что ли, хотя и остался вроде бы прежним.
Ринат натягивал шмотки, не торопясь, и старался особо не думать, чтобы лишними движениями не спугнуть это новое, и даже Наиль снова сел за письменный стол и затих, как будто тоже понимал, что происходит нечто особенное. А может, это происходило и с ним?
А Наиль сидел, подперев голову руками, и закрыл глаза. Ему сейчас хотелось, чтобы всего этого бреда не было вокруг, чтобы он открыл глаза — и все это был сон, после которого внутри остается промозглый холод растаявшей сосульки и тело ощущаешь не одним куском, а вот как будто разрезали по органам, а потом набросали их в том же порядке в кожаный мешок, и незаметно сшили. Вроде на месте все, а уже каждый кусок он отдельный, и болит по своему, и все им нехорошо, этим кускам. Как будто внутри оркестр, где спиздили ноты и каждый играет как помнит, и все лажают.
А ведь все шло так хорошо, — пробасил Наиль, и от его голоса Ринат оторопел еще больше, и в одежде нырнул под одеяло, и закутался поплотней, вовсе не от холода, а как в детстве, когда прятался от ходящих в темноте бабаек. Наиль все говорил и говорил, с тихим, едва слышимым подвывом, от которого чудились одинокие, задравшие к небу голову собаки, — Ты хорошо учился так, уже в унивре место пробил, диплом пробил, сессии, там все пробивать надо, как ты не учись. Работу не надо было пробивать, есть у меня все, было. И тут на тебе. А сильный ты вырос, крепкий, не зря тебя на бокс водил с семи лет, ой пригодится еще. Это же я тебе соревнования закрывал, нечего, только голову там отшибают. Вот и телевизор грохнулся, и все. Черный квадрат. Мы тут все как вши, как таракашки.
Завали уже, а! — резко сел на койке Ринат, сам не понимая, отчего так взогрел этот воющий речетатив, от которого холод впивается в мясо и кости, студит кровь. Наиль вздрогнул, словно его, задремавшего, разбудили, похлопав по плечу.
Делать то что будем, Ринатка? — растерянно спросил Наиль, как недотерпевший до туалета школьник посреди урока.
А я чего тебе, доктор, — гавкнул Ринат, в непонятках уставившись на отца. Хоть и вечно в танке, вопросы он решать всегда умел, замарывая всех твердолобостью, неизменно дорбиваясь своего. А когда танковые атаки в лоб не прокатывали, Наиль умел коварной змеей затихариться и выждать свой момент, когда противник ослабнет — эта звериная хитрость не раз помогала в жизни. Но теперь отец говорил и смотрел, как тряпка. Которой не был, хотя иной раз именно так Ринат и думал — чего там, маманя хитрее была гораздо.
Пойду тебе покушать согрею в угольках, одну банку я все равно заначил, — улыбнулся Наиль и вышел, потрепав Рината по отросшим немного волосам, которые тот стриг почти под ноль. Ринат ухмыльнулся брезгливо, и лег, натянув одеяло до подбородка.
Не буду я жрать твоего сраное говно бомжовское, — крикнул он вслед, однако борзость в голосе звучаал немного фальшиво. Ринат нахмурился — все шло как то не так, словно в триллере, когда внчале показывают красивый дом и людей в нем. Они радуются жизни, а по кустам уже шарится психованный отморозок.
Наиль пошел в ванную, и достал из за красивой вентилящионной решетки в стиле евро, банку тушенки и початую бутыль водки. Мясо отложил ребенку, а из бутылки хлебнул, поморщился, потом глотнул еще, и утерев губы, пошел на кухню, заныкав обратно спирт. Зарыв консерву в мангал, селв кресло, глядя на угли, их багровые огоньки, зловещими звездами освещали приходящую ночь.
