Алексей Михайлович встал, тяжело опираясь на обшарпанную стену. Ему было очень холодно и страшно. Не потому, что он оказался один в этом гадком районе, и в любую минуту могли явиться другие наркоманы. И не потому, что его родная дочь ширялась среди этих отбросов. Это не пугало его — страх, а точнее, брезгливость прошла, после того, как он сидя в экипаже скорой помощи, смотрел, как откачивают Юлю от передозировки в первый раз. Страшно было другое — его разум лихорадило, и среди суматошных мыслей, как ветер, носивших обрывки эмоций, стальными мачтами возвышались приказы того, кто ответил на мольбы о помощи. И тело радостно подчинялось ему.
Равновесие удалось восстановить быстро, боль от ушибов почти не чувствовалась, после того, как Алексей Михайлович провел ладонью по разбитому лицу, ноющей пояснице, ощупал живот. И, посмотрев на вымазанную своей кровью ладонь, с улыбкой, облизал ее.
— Как же давно я не чувствовал этого вкуса, — облизнув губы, произнес Кольцман, и сам не узнал своего голоса.
— Папа?
Кольцман резко ударил сидящую дочь ногой, улыбнувшись после того, как подошва ботинка со стуком встретила лицо. Наркоманка опрокинулась, в ужасе смотря на своего мучителя, и, загребая руками и ногами, поползла, стараясь укрыться от неторопливо следующего за ней отца. Наткнувшись на вповалку раскинувшихся дружков, она принялась трясти одного, сама уже проваливаясь в дурманящее забытье.
— Вставай! — завопила Юлия, шприц вывалился из вены, по руке потекла струйка крови, — Вставай!
Веки наркомана задрожали, он резко открыл глаза. Началось то, что тянуло молодежь к джету — плавные, расслабленные движения, не требующие никаких усилий. После минуты забытья, человек превращался в неуловимого зверя. Еще минут на десять — и потом валялся день, чтобы хоть как то придти в себя после выброса всех сил организма. Такое существование не могло длиться долго, но это никого не волновало. Торчки говорили, что в эти десять минут укладывается вся жизнь, и им не страшно умереть через год парализованным стариком. Зачем, говорили они, доживать до старости, страдать и мучаться, если на десять минут можно стать всемогущим.
Ходили слухи, что джет был разработкой для армии Соединенных штатов, и то дерьмо, что ходит по улицам — это даже не прототип, а одна из первых проб в этой теме. Что настоящее, чистое зелье действует около суток, и не так разрушает организм. Что солдаты после приема две недели отдыхают и отъедаются, компенсируя выброс сил и износ органов, работавших в несколько раз быстрее нормы. И это несмотря на то, что состав инъекции включает огромное количество витаминов и питательных веществ. Любой наркоман был готов продать душу за одну ампулу такого оборонного джета. И ни у кого из них не было возможности более менее нормально питаться, не говоря уже о том, чтобы, как солдаты, полноценно восстановить себя после кайфа.
Истощенный парень в брящающей цепями кожанке вскочил, и рубанул порхнувшим в руку ножом воздух — там, где стоял окровавленный, разжиревший урод из города. Кольцман едва увернулся, поражаясь стремительности движений наркомана. Второй выпад последовал тут же, но Алексей Михайлович уже был к нему готов, и, чуть подавшись вбок, пропустил тощую, как веточка, руку, тут же стиснув ее огромной здоровенной ладонью. Наркоман дико заорал от боли, бросив нож.
— Если бы ты был чуть умнее, уродец, ты бы знал, что обмен веществ ускорился настолько, что при дифиците питания твои кости стали ломкими, как соломка к чаю, — вещал отстраненный голос устами Кольцмана, наркоман визжал не переставая, а Юля сжалась в комок, — Но ты глуп и убог, как и большинство людей. И еще, мне нравится твоя боль. Посмотрим, какова твоя агония.
Алексей Михайлович медленно поднес зажатый в левой руке шприц к лицу нападавшего.
— Какая ирония. Возможно, ты кололся именно этим, — набрав в циллиндр воздуха, произнес Кольцман, улыбнувшись, и проткнул иглой глаз несчастного, тут же нажав на поршень, — Наркотики убивают. Слышал об этом?
Подобрав нож, Кольцман принялся искать в темноте свой пистолет. Большого труда это не составило, несмотря на то, что единственным источником света был железный бак с горящим мусором. Пистолет Алексей Михайлович положил в карман пиджака, а нож взял поудобней. Юлия тряслась, скоро должен был начаться вызванный наркотиком подъем. Приходилось спешить. Кольцман подошел к сжавшемуся, как паук с оторванной лапкой, наркоману, полюбовался тусклыми бликами пламени на лезвии дешевого ножа.
— Навряд ли ты проходил это в школе, но древние ацтеки очень любили человеческие жертвоприношения. Они вырывали сердце у живого человека, чтобы сжечь его в специальной чаше, — Кольцман сел наркоману на живот, прижав руки коленями. Торчок захрипел, что то сухо хрустнуло, — Когда ученые попытались выяснить, как они это делали, стало ясно, что ножами из вулканических пород грудину не вскрыть. Древние ацтеки вытаскивали сердце черед брюхо. У них были очень жестокие боги. Они навряд ли обрадовались бы такой ничтожной жертве, как ты. Однако, иногда не приходится выбирать.
Алексей Михайлович встал, и, одной рукой подняв тощее тело, прижал наркомана к стене. Тот уже отключился, но разогнанное джетом сердце еще билось, как обезумевший узник о решетку своей тюрьмы. Должно быть, нож был новым — всего одно движение, и внутренности с влажным шлепоком упали под ноги жертвы, Кольцман специально встал подальше, чтобы не забрызгать ботинки. Задрав рукав пиджака, Алексей Михайлович полез внутрь, стараясь добраться до сердца. Все это время он смотрел в оставшийся целым глаз жертвы.
— Вот оно, — сжав серце, Кольцман с силой сдавил его, и рванул на себя, — Вот она, жертва.
Выпотрошенное тело сползло по стене, свалившись в вонючие кишки, а Кольцман продолжал смотреть на затихшее сердце. Продолжалось это почти минуту, затем Алексей Михайлович отбросил вырванный орган, бросив его в ноги убитому. Злая радость, исказившая пухлое лицо, прошла, как проходит радость человека, что забросил свое дело и вновь к нему пришел. Лицо Кольцмана застыло безразличной маской. Взглянув на рыдающую Юлию, он не торопясь, привычно, перерезал горло двоим наркоманам, пропустившим смерть как свою, так и собратьев по зелью. Бросив нож, Кольцман отер руки о грязное шмотье истекающих кровью торчков.
В сравнении с ними Юлия выглядела, как породистая бродяжка рядом с помойными кабысдохами. Ее деградация только началась, ведь, в отличие от своих друзей, она могла хорошо питаться и отдыхать. В основном, благодаря отцу, вовремя забиравшего ее из притонов и приводящего в человеческий вид. Склонившись над дочерью, Кольцман — старший сжал тонкую девичью руку и зло прошептал:
— Если ты будешь испытывать мое терпение, я сделаю тебе больно. Ты пойдешь со мной, сядешь в машину, и не будешь дергаться. И лучше тебе не проверять мое слово. Усекла, сучка?
Юлия, глотая слезы и сопли, часто закивала. Кольцман рывком поставил ее на ноги, и поволок из подворотни. Юлия, оглянувшись на бойню, закричала, сорвалась на хрип и рванулась, однако Алексей Михайлович этого словно и не заметил, только сильнее сжал ладонь, пока дочь не застонала, развернул ее, и дал прямого в нос, под которым итак уже начала застывать кровь после пинка.
— Я предупреждал тебя, мразь, — сдавив второй рукой горло девушки, прошипел Кольцман, — Может, мне проще будет вырубить тебя? Или просто зарезать тебя здесь, как этих уродов. Ты же это заслужила, сама знаешь.
Юля давилась и плакала, размазывая кровавые сопли по рукаву своей коротенькой кожанки, Кольцман смотрел на нее и чувствовал, как подкатывает к горлу тошнота. Согнувшись, и не выпуская Юлиной руки, Алексей Михайлович изверг под ноги начавшую усваиваться черную икру, элитную водку, двойной экспрессо и две таблетки прозака.
— Мы все отравлены, — смотря в испуганное, бледное лицо дочери, произнес Кольцман, — Пора бы нам избавиться от яда.

Машина из агенства «ВИП — вояж» ждала там же, где Кольцман вышел. Распахнув дверь, Алексей Михайлович забросил Юлию внутрь, она забилась в судорогах на кожаном диване. Кольцман задал пункт назначения на навигаторе, добавив инструкцию — впускать и выпускать только его одного. Затем ввел запрос на расширенные функции поездки. Сканер тоненько пискнул, подтвердив соединение с подкожным чипом, выполняющим в том числе функции удостоверения личности и платежной карты. Открыв ящичек с аптечкой, который теперь подсветился красным крестом, Кольцман достал пистолет для инъекций, вставил ампулу транквилизатора, и, задрав Юлин рукав, посмотрел на исколотую руку, которую дочь снова попыталась выдернуть.
— Еще одна попытка, и я сломаю тебе палец. Вторая попытка — руку, — нажав костями кулака на губы девушки, произнес Алексей Михайлович, — Не рыпайся, от джета ты не больно то воротилась.
— Что ты об этом знаешь, — прошипела Юлия.
— Заткнись, сука, не хочу вышибать тебе зубы, потом вставить будет дорого. Я итак на тебя потратил много денег, и тебе придется их мне отработать. Первым твоим шагом будет рассказать, где тот барыга, у которого вы купили своего дерьмо.
— Я ничего тебе не скажу, козел, — плюнула кровавой пеной Юлия, сморча упала тяжелой каплей на брючину Кольцмана.
— Счет не в твою пользу, — усмехнулся Кольцман, — Конечно же, ты мне скажешь. Только попозже.
Зашипел пистолет, и успокоительное начало свой путь по венам Юлии. Кольцман пробежался пальцами по сенсорному экрану навигатора, и такси изменило свой маршрут. Алексей Михайлович смотрел в окно, на город, ставший для него родным. Город, который немецким партнером обошлось бы восстановить слишком дорого. И они построили новый. Огороженный пятиметровой стеной с камерами и сенсорами, город огней и высотных зданий. Раньше там была одна из четырех особых зон, где разрешены азартные игры и проституция. Ее строительство поддерживали немецкие партнеры. Кольцману тоже довелось там поучавствовать, он еще удивлялся, зачем столько коммуникация в этом месте. И только сейчас осознал, что это была закладка полноценного города, управляющего центра.
Вытащив из аптечки стерильные салфетки, пропитанные антибактериальным раствором, Кольцман принялся оттирать кровь с руки лица, и, насколько получится, с одежды, уже безнадежно испоганенной. Такси проезжало мимо темных домов, лишь кое где горели огни. Жители экономили электричество. Это там, где оно было в вечерние часы. В некоторых районах свет отрубали, чтобы не гонять итак уже испорченное оборудование. Машин на дороге тоже не было — слишком дорого стоил бензин, да и кто мог, продали машины, чтобы купить еды.
— Продай одежду свою, и купи меч, — произнес Кольцман, думая о том, как давно он выпал из жизни, не интересуясь ничем, кроме работы и новыми видами косметики для жены.

Откинувшись на высокую спинку мягкого кожаного кресла, больше напоминавшего королевский трон, почтенный господин сыто вздохнул и поправил разметавшийся галстук, пригладив его широкой ладонью, которая больше подошла бы деревенскому мужику. Дорогой, штучный галстук ручной работы, огибал пухлый живот господина, как нарисованный экватор — глобус. Немного поленившись, довольный человек рыгнул, и нажав кнопку селектора, приказал:
— Мариночка, прибери здесь.
— Да, Алексей Михалович.
Секретарша вошла, поигрывая бедрами, едва прикрытыми серой юбочкой. Наклонившись, чтобы собрать посуду, она с удовлетворением улыбнулась, заметив, как взгляд босса утонул в глубоком декольте. Развернувшись, она позволила себе поморщиться.
— Это надо, еще сорока нету, а уже так расплылся. И эти руки, как у грузчика, мерзкие, волосатые, как два жирных паука. И кольцо, передавливающее правый безымянный — его, наверное, уже и не снять. Словно обруч на гусенице, фу, — Секретарша, открывая дверь, успела подумать о своей нелегкой жизни, но мысли о приятном тут же вытеснили из головы весь негатив.
— Сегодня задержусь с ней после работы, — мысли едва пробивались сквозь послеобеденную сонливость, Алексей Михайлович сложил руки на животе и прикрыл глаза, уже начиная задремывать, но секретарша, виновато приоткрыв дверь, тихо позвала, — Алексей Михайлович...
— Ну что еще, — недовольно открыл глаза господин.
— Ваша дочь звонила.
— Ну и что там опять?
— Прощения просила... И снова денег. Я сказала, что Вас нету, Вы просили не беспокоить...
— Спасибо, Мариночка, иди, я ей перезвоню.
Дверь закрылась, и господин обеспокоенно вздохнул. Дети. Одни с ними неприятности. Все для них делал, все старался им в жизни дать — сам с детства работал, как скотина, так хоть они бы жили, как люди. Сына уже третий день ищут, а тут она еще нарисовалась. Ничего не помогает. Как же так, дела на лад пошли, одна его роспись человеческие судьбы вершит, а свою жизнь он контролировать не может.
Сон как рукой сняло, Алексей Михайлович поморщился, и борозды на его лбу стали чуточку глубже. Специальной опцией телефона, переключив прием на другую сим — карту, о которой никто не знал, Алексей Михайлович пальцем нажал на высветившуюся на экране фотографию коротко стриженной молодой девченки, и принялся слушать гудки, положив устройство на полированную гладь стола.
— Сил как не бывало, а ведь только что покушал, — огорченно подумал он, положив голову на левую руку, а гудки все шли и шли. Наконец, в микрофоне щелкнуло и зашуршало, послышался бубнеж, словно кто то рукой зажал телефон, чтоб слышно не было, и с кем то ругался.
— Заткнитесь, бляди, — на грани слышимости раздался злой голос, и тут же, отчетливо и весело, в трубку, — Ой, папочка, ну я уже думала ты никогда не позвонишь.
— Юлечка, ну что там у тебя, что случилось, почему ты сразу не позвонила мне, — складка за подбородком Алексея Михайловича затряслась от волнения, — Где ты? Опять в гадюшнике своем торчишь? Жди я тебя заберу.
— Папа, папа! Мне деньги нужны, срочно, понимаешь? У меня лекарства кончились, которые мне врач назначил, мне плохо очень!
— Ну че там блядь, деньги будут? — не вытерпел кто то прокуренный бас на заднем фоне, опять зашуршало на том конце, послышалась ругань.
— Папа, приезжай, я буду там! Пока, меня зовут, я тебя жду!
Щелчок и короткие гудки. В который раз, одно и то же. Алексей Михайлович раздраженно отбросил телефон куда то в бумаги, оглянулся — сквозь белые вертикальные жалюзи уже просачивался вечерний мрак поздней осени.

Нужно было отвлечься, снять напряжение, мгновенно сковавшее тело. Нажав кнопку селектора, Алексей Михайлович позвал секретаршу, велев принести двойной экспрессо. Достав из кармана связку ключей, Алексей Михайлович быстро нашел нужный, маленький ключик, и открыл верхний ящик стола. Бросив взгляд на дверь, достал баночку таблеток, нетерпеливо сорвал крышку и вытряхнул на ладонь два голубых кругляка. Забросившись таблетками, с усилием проглотил — во рту пересохло. Организм, еще не успев всосать лекарство, тут же ответил на привычную дозу — стало отпускать.
— Прозак, — прочел Алексей Михайлович на этикетке, рассматривая изображенного там мужчину в костюме и галстуке, широко улыбающегося и бодро смотрящего в голубое безоблачное небо, неестественно яркое и чистое. Американское зелье действовало безотказно. Алексей Михайлович тщательно хранил свой маленький секрет, считая прием таблеток чем то зазорным, хотя рецепт ему выписал уважаемый психоаналитик.
— Все готово, Алексей Михайлович, — поставив чашечку, мягко произнесла Марина, — У вас такой утомленный вид.
— Ой, Мариночка, и не говори, столько всего навалилось, столько работы, отдохнуть некогда, — несмотря на свое положение, господин до сих пор стеснялся использовать некоторые обязанности секретарши, и не мог сказать прямо, что ему нужно.
— Наверное, жена у него толстая и фригидная, — думала Марина, расстегивая брюки шефа, — И за собой следить так и не научилась. Вот он и придумал эту игру, разнообразия хочется. А мне — прибавку, надо уже машину менять, а то езжу как лохушка на этой матиске, Светка вон уже на джип пересела. Ну так у нее и спонсор, а этот — ни в какую. Ну и ладно, зато на дом не приезжает и ничего не требует, только под стол залезть по быстренькому и все. А эти спонсоры, сегодня есть, завтра нету, так еще и ревнивые. Так что дура эта Светка, и джип ее уродский.
После безуспешных попыток намекнуть Алексею Михайловичу на возможность более тесной связи, Марина сменила приоритеты и нашла приятного партнера, тренера по гей — фитнесу. Отношения получились необременительные, однако насыщенные — слух, что бисексуалы лучшие любовники, подтвердился. С другой стороны, такие отношеня не давали доступа к кредитной карте, и по вечерам Марина иногда даже плакала под ночником, в углу своей уютной ипотечной квартирки. А потом, набирала с ноутбука очередной пост в блоге про долю современной женщины, вынужденной обеспечивать саму себя. Хорошо хоть, детей нет, думала Марина.

Алексей Михайлович привычно кивнул старшему смены, Игорю, выйдя из лифта и прошествовав к стоянке.
— Уже уходите? — спросил смуглый коренастый мужчина в черной форме охранника, непривычно долго задержав на лице босс взгляд.
— Машину брать не буду, на такси поеду, — бросил Алексей Михайлович, стараясь вспомнить что то связанное с охраной.
— Вы не предупредили, так бы я вызвал к Вашему отбытию, — попытался извиниться Игорь, но шеф прервал его, — Ничего, я сам.
— До свидания, Алексей Михайлович.
— Угу, — рассеянно буркнул шеф, и только выйдя из корпоративного здания, вспомнил, что еще две недели назад обещал подумать над просьбой Игоря о прибавке — у старшего смены родился ребенок, уже третий, — Ничего, подождет. Мариночка вон одна мыкается. А он подумал бы, прежде чем заводить себе детей, итак трое. Денег на презервативы нет, а он ребенка взялся растить. Пускай ему государство платит, у него денег много.
Вызвав по телефону такси представительского класса, Алексей Михайлович нетерпеливо оглядывался по сторонам. Ему было неуютно стоять на улице, среди простых людей, дышать воздухом, неосвеженным кондиционером. Одни проблемы от этих детей. Так бы сел в машину, надежно отгораживающую тебя от несоответстуюещего статусу окружения. Поехал бы домой, облегченно вздохнув за воротами пропускного пункта корпоративного поселка — дистрикта. Припарковался бы, как всегда, в подземном гараже, где уже наверняка стоит автомобиль жены. Если, конечно, она не задержалась на шоппинге. Дома можно лечь в джакузи с хорошей сигарой и стаканчиком виски, посмотреть фильм на широкой плазме, не вылезая из воды. Потом сьездить поужинать в ресторан, или заказать на дом нежную японскую говядину. Узкоглазые готовят ее особым образом, подвешивая живтное над землей на специальных ремнях, чтобы исключить малейшую нагрузку, которая сделает мясо жестким. А потом, специальная диета и массаж несколько раз в день.

У Алексея Михайловича уже слюнки потекли, он представил, как поглащает королевскую порцию замечательного мяса. Грубый толчок в плечо привел в чувство, и Алексей Михайлович презрительно скривился. Какой то невоспитанный подросток в кожаной куртке задел его и пошел дальше, не подумав даже извиниться. Оглянувшись вслед этому гаденышу, босс взглянул ему в глаза — парень тоже обернулся.
— Какое злое лицо, бледное. И глаза, черные. Как он вообще забрел в этот квартал. Какой то наркоман, надо полицию вызвать, а лучше САТов, — Алексей Михайлович уже потянулся за телефоном, и словно в ответ на его мысли маленький негодник рассмеялся, и пошел дальше. Окончательно потеряв настроение, Алексей Михайлович уже набрал номер Службы Анти Террора, как его окликнул шофер подъехавшего такси, отворив господину пассажирскую дверь.
— Господин Кольцман! Господин Кольцман, ваш вызов. Здравствуйте, присаживайтесь пожалуйста, располагайтесь.

Алексей Михайлович сбросил вызов, и сел в машину. Кресло тут же подстроилось под его фигуру. Кольцман ткнул кнопку на приборной панели, и между ним и водителем возникла черная непроницаемая перегорока. Выделив пункт назначения на экране навигатора, Алексей Михайлович приготовился насладиться поездкой. В пассажирском отсеке такси Кольцман немного расслабился, открыл бар, презрительно изучил выбор напитков, достал престижный немецкий шнапс «Курфюрст», передумал, и налил в охлажденный хрустальный стакан водки «Ваше Благородие, русская элитная». На закуску выбрал вазончик черной икры. И едва собрался откушать, пошел вызов на мобильный.
— Да что сегодня за день такой, все мешают расслабиться, — с негодованием воскликнул Алексей Михайлович, взял трубку, и тут же перестал гневаться — звонили из САТа.
— Господин Кольцман Алексей Михайлович? — приятный женский голос вернул расположение духа.
— Да, — удыбнувшись, согласился Кольцман.
— Мы приняли Ваш вызов, однако вы окончили звонок. Инструкция требует убедиться, что Вы находитесь в безопасности и Вам ничего не грозит. Это так?
— Да.
— Господин Кольцман, анализ интонаций Вашего голоса подтверждает вашу безопасность. Данные с вашего биочипа показывают нормальную жезнедеятельность. Скажите, что случилось, почему Вы обратились к нам? Кто то нарушил Ваше право на комфорт?
— Какой то бедняк меня толкнул, прямо у здания Дженерал Электрикс, я там работаю в логистик — ассистансе, топ — менеджер пятого пойнта. Не знаю, как он зашел вообще в корпоративный район. Мне было очень неприятно, я получил моральную травму.
— Все ясно, господин Кольцман, мы уже изучаем запись видеонаблюдения, соответстующую времени Вашего звонка. Мы направим ордер в полицейское управление, в отдел внутренних расследований — такого не должно было произойти на территории корпоративного квартала.
— А если это распущенный сыночек чей то? — осведмился Алексей Михайлович.
— Мы обязательно выясним личность совершившего правонарушение, выясним его индекс через био — чип. От индекса будет зависеть тяжесть наказания. В любом случае, этому человеку грозит предупреждение. Если его индекс ниже позволенного для нахождения в Корпоративном квартале, его ждут суровые последствия. Если величина его индекса превышает ваш, он получит предупреждение, тяжесть которого определит величина индекса и дельта превосходства. Однако, считаю нужным предупредить вас, господин Кольцман — если дельта превосходства достигнет еденицы, этот человек сможет подать на вас в суд за домогательство и вмешательство в его личную жизнь.
— Тогда, прошу извинить меня. Думаю, этим делом может заняться и полиция.
— Скажите, господин Кольцман, при каких оюстоятельствах произошло правонарушение?
— Я вызвал такси из агенства «ВИП — вояж», и пока ждал, вот.
— Насколько я вижу, вы сделали вызов, уже покинув здание корпорации. Вы осознавали весь риск одиночного нахождения на улице? Поэтому не подождали такси внутри корпоративного здания, и не вызвали такси заранее?
— Да...
— Господин Кольцман, в этих обстоятельствах я вынуждена объявить вам предупреждение — вы являетесь собственностью корпорации Дженерал Электрикс, и вы подвергли себя преднамеренному риску. Однако я не буду заносить его в вашу базу данных, ограничусь устной формой. Где ваше благоразумие? Разве не понимаете, чтов вы могли стать жертвой террориста? Вас могли похитить с целью шантажа, тем самым нарушив работу корпорации, или убить. Все травмы, которые вы получили бы, не опоачивались бы медицинской страховкой, также, как и ваши похороны. Я рекомендую вам либо не совершать такого в будущем, либо повысить вашу дельту превосходства косвенным путем — через рейтинг потребления. Кстати, минимальная стоимость вашей сегодняшней поездки в такси, уже повысит ваш рейтин потребления. Так держать!
— Спасибо...
— Господин Кольцман, вы удовлетворены ответом оператора и комфортом обслуживания, соответствующим вашему индексу? — спросил суровый мужской голос, как только закончился разговор с оператором.
— Да, конечно.
— Берегите себя, господин Кольцман. Да здравствует Независимая Балтийская Демократическая Республика!

Замахнув стопку, Алексей Михайлович наблюдал, как такси пересекает линию демократизации, и вьезжает на территорию города для быдлоты. Для тех, кто не смог найти престижной работы в корпорациях. Когда все началось, у Алексея Михайловича, тогда еще Леши, крепко засвербело в заднице от страха. Он только только начал подниматься, приехав из глухого села под Москау — сити. Работал, ничего не чураясь, от простого монтажника поднялся до начальника отдела в маленькой фирмочке. Жизнь в Москау была для него чуждой, пока не женился — как то случайно и сумбурно все вышло. Пролетела перед глазами свадьба, пьяные лица дружков на свадьбе и счастливое — супруги, сумевшей пристроить своего ребенка от первого брака, под тепло простоватого и работящего мужика.
Это качество и дало Леше подняться — его рабочие качества, честность и наивная внешность. Ему говорили слишком много, открывали душу, но он смотрел и учился. И успел закорешиться с вертлявым мужичком из Великого Казахстана, став его собутыльником, слушая с открытым ртом весь его бред. Помогал ему, когда попросит, улыбался в гостях и приглашал домой на бутылочку пива.
А потом, по пьяной лавочке узнав, что казаха ждет вакансия в Дженерал Электрикс, которую он неимоверными усилиями выбил по блату у одного из своих соплеменников, Леша понял — вот его счастливый билет. Впереди виднелась представительская жизнь среднего класса — счастливая семья, устроенные дети, красивый дом и личная машина у каждого супруга. К тому времени, в их сьемной квартире топал ножками по полу его родной, собственный сын — Максимка.
Оставив захмелевшего казаха пускать слюни у него дома, Леша выбежал во двор, завел служебную «Ладу» и судорожно набрал одного своего приятеля. Потом, не глядя на спидометр, ехал домой. Не снимая обуви, зашел в квартиру, еле отбился от сонной жены, вытаскивая из за карниза завернутый в пакет тощий брикетик. Была еще одна поездка. А потом, он вернулся к казаху, уже немного начавшему оживать, с позвякивающим пакетом. Что Леша отлучался, сын Великого Казахстана не помнил, только едва слышно мямлил, как соберет большой той, когда его завтра возьмут.
Конечно же, на собеседование пришел Леша, а казах очнулся хорошо если к обеду. Потом началась работа — на должности крюмена, потому как английского Леша не знал. Однако быстро поднатаскался, и начальство, видя его усердие, перевело в чифы.
В Москау — сити было хорошо. Ходили слухи, что будут давать корпоративное жилье, и уже строят поселок коттеджей по канадской технологии где то под Кенигсбергом. Однако к теме переезда Леша относился с не то чтобы недоверием, он вообще всерьез это не воспринимал. Хотя порядки в корпорации были человеческие — платили рейхсмарками, каждую неделю, еще и бонусы давали. Алкашей и любителей перекуров не было, все были молодые и здоровые. Конечно, бухали — по уикендам, а так, даже после работы опасались, потому как был ежеутренний контроль. Работники быстро привыкли ездить на пикники в уикэнд, делали барбекю. Даже в церковь, отстроенную корпорацией, ходили все вместе, с женой и детьми, пастор был очень приветливым, рассказывал о правах человека и европейском образе жизни — о том, что нельзя обижать других, отличающихся от тебя, а надо трудиться, молиться богу и заботиться о детях.
Однако, в 2011 году, всех сотрудников из Москау — сити, оповестили о переводе на новый контракт. Тогда Леша впервые и насторожился. Жена была против переезда, закатывала истерики и скандалы — в контракте было обговорено переселение в Кенигсберг только работника, его супруга и детей. Но Аня хотела остаться с мамой, пока Леша в сердцах не пригрозил разводом. Потом, конечно, извинился — стоял на коленях с букетом цветов, рыдал, умолял простить, купил новое золотое колье. И был прощен. Но что то давило его, не давало покоя, и он знал — что сделал бы все, но уехал бы с детьми в Кенигсберг. Не случайно на раздумья о новом контракте давался всего месяц, хотя прежний истекал только через два года. Как позже узнал Леша, под это была еще с начала года подведена основательная юридичская база.
Немного успокоился, прижившись на новом месте. Работа не встала — в Кенигсберге полным ходом отстраивались заводы. Леша попал на реставрацию завода «Балтика» — одного из крупнейших у русских, судоремонтного завода. Его празил странный контраст новых, европейского качества корпусов, и ржавых, ободранных до последнего метра провода руин русских корпусов. Обходя обьект, он зашел в общежитие, где жили русские рабочие — ужаснулся. Это напомнило ему старые фильмы про войну с немцами, где дома были разбомблены и сожжены, и в них укрывались люди. В полуразвалившемся, с дырами в стенах и крыше, здании, стояли трехэтажные койки. По стенам, как вены и гипертоника, вились провода и кабеля — собственной проводки не было, и все питание шло от торчащего из земли полусгоревшего кабеля. И посреди всего этого бардака, стоял свежевыкрашенный памятник Ленину.
Леша мог уже немного расслабится — его перевели в логистику, знаний он нахватался изрядно, да и курсы прошел от корпорации, в нем видели перспективного рабочего. Появилась возможность осмотреть город, третью столицу Россиянской Конфедерации, окно в Европу. Леша восхищенно смотрел на отреставрированные немецкими меценатами, старые крепости из багрового крипича. Ходил по музеям, расположенных в угрюмых пещерах фортов, где раньше были оптовые склады китайских торговцев. Величественные соборы поражали своей молчаливой силой, стоящие до сих пор немецие дома — надежностью и забавными скульптурками голых женщин над каждым подъездом.
Леша поражался, вслушиваясь в рассказы гида, волосатого парнишки в очках, и с туннелями в ушах — как можно было русским растоптать эту великолепную архитектуру, шедевр градостроения, планировки. Он не говорил ни слова, а когда расплачивался рейхсмарками, паренек принимал его за баварца и всячески пытался услужить, рассказывая на английском, как хочет уехать в Европу из полицейской Россиянии. Хотя, сам Леша считал это преувеличением — страна развивалась под руководством тандема Мутин — Менахем, такая уж была интересная фамилия у третьего президента Конфидерации, избранного на второй срок. Мутин, что странно, с поста премьера ушел, оставаясь консультантом и главой партии «Едим Россию». А премьером стал молодой и напористый политик из Республики Нохчичо — Рамзанов, ставший и верховным муфтием. Но все равно все знали, кто в стране главный. А у Рамзанова были еще и какие то неприятности с мировыми лидерами мусульманской веры, но в телевизоре сказали, что русскую церковь христиане остального мира тоже признали не сразу, а только недавно, после визитов Папы и подписания какого то там договара. В итоге, Рамзанова сняли с поста премьера и поставили главой полициейского управления, а Мутина вернули, и бородатые в полотенцах на голове немного поутихли. Они так сильно возмущались после договора о вступлении Конфедерации в НАДО, а тут еще и Рамзанов с какими то заковыками в мусульманстве. Правда, Рамзанов вскоре снова прославился, взяв новой женой министра обороны Смердюкову. Их брак освятил кардинал всея Руси, Анафем Второй.
Предчувствие снова дало о себе знать, когда Леша на уикэнде смотрел вместе со своей тимой из логистик ассиста, большой телевизор на треноге, питаемый от аккамуляторов в трейлере. Взволнованный, потный диктор говорил не по бумажке, наживую, о серии крупных терактов, захлестнувших Конфедерацию. В один и тот же день, когда все люди вышли на отдых, случилось страшное. В Москау — сити взорвался газопровод высокого давления. Отключилось электричество — вышли из строя питающие город подстанции. А что значит, отключилось электричество — страна захлебывалась уже третий год подряд, в рекордной жаре. Не работают кондиционеры, а значит, люди обречены. Пересохшие леса и торфяники вспыхнули с такой силой, что прошлогодние пожары казались огнем олимпийского факела. Но самое страшное, было связано не с огнем, а — страшная ирония — с водой. Рухнула плотина на Стояно — Грушинской ГЭС, итак пережившей страшный теракт. Масштаб катастрофы приводил в ужас. Одни люди захлебывались с дыму, другие — в воде.
Президент Менахем просил мировое сообщество о помощи, не в силах наблюдать страдание россиянского народа. И союзники по Норд Атлантик Дефенс Организэйшн пришли на помощь. Масштаб катастрофы, унесшей миллионы жизней, был непостижим, как и нанесенный террактами ущерб. Ни одна страна в одиночку не смогла бы помочь Россиянской Конфедерации. Но все вместе, они разделили зоны ответственности — и сообща, смогли остановить катастрофу. Евросоюз — на западе, в Кенигсберге и Питербурге. Соединенные Штаты — в Москау — сити, и на Урале. Азиатский Союз — в Сибири и на дальнем Востоке. Только тогда Леша и понял — Дженерал Электрик заранее знали о том, где будет зона ответственности Евросоюза. И кто знает, что было бы с ним, останься он в Москау — сити, без поддержки корпорации.

Теперь он могу удостоверитсья наглядно, что было бы с ним, не послушай он свою задницу. Кенигсберг, столица Балтийской Республики, был сияющим городом небоскребов, с одной стороны, и маленьких семейных домиков, с другой. Но со своей обратной стороны, вне корпоративных кварталов и поселков, вне заводских корпусов, это был холодный лабиринт серых домов, построенных еще при Евразийском Союзе. Старая инфраструктура, оставшаяся от рухнувшей Конфедерации, быстро износилась, а ставить новую союзники не спешили. Свет здесь бывал с перебоями, как и тепло и вода. Трущобы захлестнула преступность и нищета. И они стали лакомым кусочком для жаждущей развлечений молодежи из дистриктов. Находчивые дельцы организовали сеть притонов с антуражем, так привлекавшим «барчуков» — так на сленге звали детей корпоративных работников. И даже в этой буфферной зоной между дикостью и цивилизацией, было небезопасно. Именно отсюда и звонила Юлька.

Автомобиль остановился на неплохо сохранившемся асфальте дороги, рядом с обшарпанным домом, с окнами, забитыми фанерой — местные жители так утеплялись. Через компьютер приборной панели, Алексей Михайлович дал распоряжение водителю ждать его здесь. Такси для особо важных клиентов частенько сюда заезжали — даже солидных работников корпораций манили незаконные удовольствия. Конечно, было бы разумней нанять охрану, но Кольцману было стыдно за дочь, и он не хотел, чтобы ее видели агенты охранных служб. Как не запрещай, все равно ведь слух расползется. Итак ползет. А это имидж подрывает и может стоить индекса. И он каждый раз рисковал, вытаскивая ее из Дыры — так назывался притон.
Где то во дворах бухала музыка, истошно вопили солисты — молодежь отрывалось под панкрок. Леша вспомнил и свою молодость, поморщился от стыда — ведь он хочет спасти дочь от того, по чему западал он сам когда то. Под ногами шуршали какие то свертки от фольги, от длинных носков полированных туфель отскакивали шприцы, царапая щербатый, словно кожа прокаженного, асфальт смертоносными клыками игл. Стены домов уже отсвечивали разноцветными всполохами цветомузыки, отсвечивал и дорогой костюм от Фриони, надетый на розовую рубашечку от Пидрини.
За углом послышался шум, возня и смех. Алексей Михайлович потянулся за травматиком. Опять смех, женский и пьяный, из за угла зажурчал ручеек мочи, на который Кольцман смотрел, как завороженный.
— Э, мудило, ты че тут делаешь? Подсматриваешь? — кто то хлопнул по плечу, пальцы впились больно и жестко даже через пиджак.
— Деньги давай, сука!
— Бля, кстати он здесь, сука, у меня уже зубы сводит, сейчас догонимся, пес!
В живот ударили чем то очень больным, и Кольцман повалился на грязный асфальт. Пистолет выпал у него из ладони, брякнув по мостовой.
— Деньги, блядь!
— Че ты орешь, у него стопудово чип, наличных нету.
— Ты ебнулся? Она сказала, он налом принесет, всегда приносит.
— А если не он?
— Похуй, они сюда с налом ходят.
— Скрутился, пидор. Ебни ему по почкам, я обшарить не могу.

Боли не было, только в груди рвался и никак не мог вырваться на волю, крик — болело сердце, за дочь, которая точно пропадет без него. В глазах стояла темнота, и не было никакой надежды. Но Кольцман, в отчаянии, обратился неведомо к кому.
— Помоги, господи, помоги мне, пожалуйста, сука, я все сделаю, только вытащить ее. Ну пожалуйста, блять!
И господь ответил ему.
— Я помогу тебе выжить. Но взамен, ты дашь мне свою жизнь. Соглашайся или умри, — голос господа был холоден, и в нем таилось какое то непостижимое зло, оно воняло в этом предложении помощи едва уловимо, как едва чувствуется гниль в только что испеченной курице — гриль.
— Да, да, да, пожалуйста, ну пожалуйста, спаси меня, я дам все что хочешь, я все отдам, только спаси, помоги!
— Да будет так, — ответил бог, и Кольцмана захлестнула волна холода, и еще — он почувствовал, что бог смеется, — Ну что, бляди, повеселимся!

Растрепанный, как потрошеный цыпленок, полный мужчина, зашевелился в луже своей крови, и нащупал валяющийся шприц. Но этого никто не заметил — трое молодых людей валялись прямо в луже мочи, их глаза закатились. Четвертый уже целился иглой в вену. Точнее, четвертая — сидя голой задницей на асфальте, даже не натянув штаны, впотьмах кололась свежекупленным «джетом» Юлия Алексеевна Кольцман.

5

Наконец все дела были решены, и отважная экспедиция началась.

Пйотр выполнил несколько раз с братьями свой странный, становившийся всё больше им привычный ритуал с поглощением крепчайшего спиртного напитка. Затем решительно заправил свою «тэлнйажка» в широкие огромные трусы в зелёный горошек, которые он называл «сэмэйники» и вытащил из шкафчика для одежды небольшой голубой блин. Это оказался головной убор, который он с гордостью напялил на голову. Надо лбом на блине была прикреплена пятиконечная звезда, вырезанная из металла и покрытая красной краской. На недоуменный вопрос Пи и Си, Пйотр рассказал им о славных воинах древней ЭрЭфии, которые и носили такие шапочки, БДВшниках.

 — Это значит – продолжал он – Боевые Десантные Войска. Это были могучие похожие на зверей отважные воины. На тренировках ломали об голову огромные бетонные блоки, которые называли «кирпичиками», оружие им почти не надо было, от их ужасного боевого клича «расиафпердэ» противник срался, ссался в штаны и падал в обморок, многие сходили с ума…

— Ничего себе!! – удивился Сик.

— Что с ними стало? Почему они исчезли? – вопросил Пик.

— Дело в том, что они вне армии были очень опасны. На их праздник дня войск, страдали города, прекращалась торговля, люди не могли зарабатывать Доларсы, нарушалась инфраструктура и страна теряла большие убытки. Правители потихоньку сокращали численность войск, оставшимся мало платили зарплату, в гражданской жизни они мало куда могли устроиться, и чтобы хоть как-то прокормить себя работали очень много и таким образом в редкий выходной могли только отдыхать дома и сил на БДВшные безобразия не было. Постепенно игнорируемые государством они вымерли. Но я чувствую их удаль и силу Духа! Слава БДВ!!!

И экипаж опрокинул в себя ещё по полстакана.

Наконец они уселись в стартовые кресла, пристегнулись.

Пйотр сказал «Поехали!» и махнул рукой.

Затем положил руки на пульт управления и дал команду на старт. Послышался гул двигателей, мелко задрожали стенки и машина начала плавно отрываться от земли.

Братья довольно заверещали на своих местах, машина резко перешла в ускорение, экипаж вдавило в кресла. Экипажу предстояло найти одного знакомого Пйотру оператора уборщика, чтобы попытаться с ним договориться о транзите в Солнечную систему с мусором.

Но спустя пол минуты после старта послышался какой-то треск, Пйотр грязно выругался и шарахнул кулаком по одному из блоков систем управления, треск продолжился. Командир экспедиции ещё раз добавил кулаком и посильнее, да добавил ногой. Что-то заискрилось, два раза пискнуло, и индикаторы и экраны приборов погасли.

 — Чего то не тое... – с этими словами Пйотр задумчиво почесал давно не стриженую шевелюру.

 — Что случилось, Пйетре? – спросил Пик.

 — Надолго? – продолжил Сик.

 — А хер знает, первый раз так – отвечал Пйотр – обычно стукнешь и всё нормально, а тут что-то совсем не того… и бортовой комп не отвечает, работают лишь аварийные установки системы жизнеобеспечения… остальное всё вырубилось нахер, даже электронный бортовой госномер опознания… Надо подумать, тут «безлитрынеразберошса».

С этой загадочной древней фразой он отстегнулся и направился к заветному бочонку и пригласил братьев.

— Где мы? – спросил один из них.

Пйотр указал в ответ на смотровое окно, в котором периодически по диагонали слева направо проплывал голубоватый шар.

 — Вот этот периодически появляющийся шар — ваша дурацкая планетка, мы не смогли выйти из зоны её притяжения и вращаемся вокруг неё, причем и сами вращаемся, но уже в зоне невесомости, включилась бортовая гравитация, поэтому не чувствуем вращения.

 — Мы что, не оторвались даже от нашей планеты?

 — Нет.

 — И что нам делать?

 — Надо подумать. Втроём устроим мозговой штурм, одна голова хорошо, а на троих самое оно.

И они начали думать. После тройки порций пойла Пйотр откопал в груде хлама инструмент под названием «отвйортка» и ринулся к блокам управления. Они встретили его не очень то и дружелюбно, ответив на попытки ремонта искрами и дымом. Уныло возвратясь к столику и разочарованным братьям предложил продолжить «думать». Но все попытки ремонта оканчивались ничем. Лишь случайно включился музыкальный проигрыватель. Плей-лист Пйотра в основном состоял из древнейших музыкальных файлов ЭрЭфии, и в кабине раздался хриплый надрывный истерически сильный голос зажатой Свободы и ущемленной Личности злобной империей древнего певца Вовы Высокого. Пйотр не смог перевести смысла всех фраз этой песни и понимал только: «Всё не так как надо» и «Ех раз, ещё раз», видимо песня была о грусти безвыходности ситуации и одновременно употреблении спиртного. Музыкальный проигрыватель крутил только эту песню и не реагировал на попытки управления. Пйотр махнул рукой и продолжил «думать». Потом объяснил братьям смысл этой песни. Через некоторое время они уже рыдали под хриплый голос и делали «раз ещё раз»… Ведь всё не так как надо…

Когда их тягач столкнулся с гигантским, давно отслужившим своё спутником, экипаж мертвецки раскинулся на полу. Пйотр в луже собственной мочи, братья в недавнем содержимом их желудка. Не видели и не слышали они, как их тягач вместе со спутником загрузил огромный новенький космический аппарат-уборщик.

4

Подготовка к экспедиции заняла непродолжительное время. Заказываемые через инет необходимое привозили прыщавые мальчики курьеры, за лишний долларс сверху готовые разгрузить и погрузить грузы и выполнить различные поручения.

Лишь одно происшествие едва не разрушило планы.

Как-то Пйотр подозвал братьев:

 — Ну что, орлы? Готовы? Вещички собрали? Возьмите самое необходимое и дешевое, лишняя масса нафиг не уперлась. Носки там, трусы… понятно?

 — Понятно! Мы мигом!

Через некоторое время в кабину тягача на огромной тележке братья ввезли 5 огромных розовых чемоданов и один маленький черный пакетик.

 — Что это? – удивился Пйотр и направился к братьям.

 — Самое необходимое и дешевое! – ответил Сик.

Пйотр сначала открыл черный пакетик, достал оттуда несколько комплектов одноразовых носков, трусов увидел там зубные щетки и прочные предметы личной гигиены, одобрительно закивал головой, отложил черный пакет и открыл розовый чемодан. Взору его предстали разнообразные фалоимитаторы и странные палочки. Во втором чемодане оказались разнообразные имитаторы женских гениталий, в третьем надувные фигуры людей… Пйотр не стал дальше открывать следующий багаж, вскочил и крикнул:

 — Что ЭТО?! «Балиатины» вы недоразвитые?! Что это за херота такая я вас спрашиваю?!

 — Это самые дешевые необходимые вещи для Ночной жЫзни, как же без них… — отвечал Сик.

— Искусственные заменители – продолжал Пик.

— КАКИЕ НАХРЕН ЗАМЕНИТЕЛИ!! – Пйотра начала накрывать волна гнева.

— Тогда позвольте нам взять неискусственного, живого, возьмем в аренду у одного знакомого, правда это выйдет дороже раза в два этого – сказал Сик.

— Зовут его Гомодрильчик – проговорил Пик.

— КАКОЙ В ЖОПУ ГОМОДРИЛ!!! – Маленькое лицо мужичка перекосило, глаза налились красным, зубы осклабились, руки трясло…

— Вот именно туда – отвечали недоуменно братья – пушистая дрессированная обезьянка-павиан с красной рожей и задницей, как специально созданная Создателем для анальног…

— ВООООООН!!! – оглушительный рёв потряс стенки тягача.

Наружные камеры зафиксировали, как из одного раздолбанного тягача на стоянке открылся шлюз, и оттуда полетели розовые чемоданчики, вслед за ними сопровождаемые пинком под зад кубарем вывалились два молодых человека. Мгновенно был дан сигнал в полицию о акте насилия и ближайший патруль направился на место происшествия. К кряхтящим, охающим и потирающим ушибленные места братьям подлетела полицейская патрульная машина. Из неё выбралось два огромных накаченных бугая. Форма с иголочки ладно сидела по фигурам, короткая прическа «ежики» на головах, крашенные яркой голубой краской, глаза закрывали солнцезащитные очки.

— Господа, кто-то нарушил ваши Демократические Права и Свободу Личности? – с каменным смелым лицом обратился один из полицаев к потерпевшим.

— Ааа... эээ… оооо... – не знали, что ответить братья.

Тут лицо второго полицая смягчилось, и губы раздвинула сладчайшая улыбка, он увидел предметы, рассыпавшиеся из раскрывшегося при падении чемоданчика.

— Кажется ложная тревога, напарник – произнёс он – похоже тут Сексуальные Игры. – и указал на разбросанные предметы, затем задрал на лоб очки и окинув упругие пухлые попки братьев, приблизился вплотную к ним.

— Знаете, я тоже люблю погонять мальчиков – сладострастно произнес он и сунул свою визитку Сику в нагрудный кармашек – звоните, как будете свободны…

Ухмыльнувшись, первый полицай обратно пошел в машину, второй ещё пококетничал глазками и тоже направился вслед, произнеся…

 — Ну, нам пора за работу, а вы звоните, всегда буду рад!

В это время Пйотр метался по кабине, затем вспомнил про новенький тягач…

Входной шлюз отворился, и подбирающим разбросанные свои вещички братьям предстала в образовашийся провал грузовика бородатая голова.

— Эй! Сра… тьфу, как там тебя, Сик! Пик! Простите, погорячился… но эта херь будет лишней… короче полетим без этого!

— Но как же! Нам невозможно без Этого!

— Друг друга долбите.

— Но мы так приелись друг другу, с малого детства, так надоели друг другу, нам бы как разнообразить…

— МОЛЧААААААТЬ!!!!!!!!!!!!!!!! Чтоб при мне ни слова, ни действа про это!!!!!!! Хотите лететь – обойдетесь!!!!

Делать нечего, где они ещё такого придурка, готового на Землю лететь, найдут, опустили носы и отвезли своё барахло обратно.

В остальном и целом подготовка прошла без заминок.

Поскольку издательства текст Кенигсберга признали годным лишь на подтирки, Степа Кениг, горько рыдая, и прижимая к себе потрепанную папочку, стал писать все по новой, бережливо сохранив как рабочую переписку с таинственным незнакомцем по имени Альвец Перейра, так и папочку, пустив на подтирки агитлистки с митингов.

Кое что, что успел написать, выкладываю, остальное — по мере возможности :)

Угрюмо скривив заросшее, давно не бритое лицо, Наиль сидел в роскошном кожаном кресле, склонившись над мангалом. В который раз подняв воротник дубленки, он зарылся в него левой щекой, и потянулся за кочергой. Отыграть в гольф с друзьями уже не придется, а ворошить прогорающие угли клюшкой, оказалось неожиданно удобно.

Раздался грохот ног по полу, Наиля обдал холодный порыв воздуха, его привыкший нос уже не различал густой смеси запахов поганого ведра и пропотевшей одежды.

— Сядь уже и успокойся, мельтешишь перед глазами, — взорвался Наиль, каждый шаг отзывался не только грохотом по всей квартире, но и вспышками боли в зубе, который превратился в зловредный вулкан, — Стучишь тут ногами своими, холод гоняешь.

— Да ты вообще заткнись, чурка недоделанный, — с готовностью взвилась Люба, остановившись на полдороге в кухню, на перекосившихся в злобе губах повисла семечная шелуха, — Сидишь только в кресло бздишь, мужик называется, я тут значит колочусь, что то делать, что то искать, а он сидит как хан, яйца свои коптит у огня, нет бы помог, как то поучавствовал, у сына температура, а ему порхер мороз, холодно ему видите ли, замерзает он.

— А ну заткнись! — Наиль уже не мог себя контролировать, перехватив клюшку поудобней, он вскочил из кресла, не обратив внимания на боль от вреднючего зубика, пронзившую череп. Люба прекрасно знала эту гримасу ярости, словно маска африканского колдуна, скрывшую лицо мужа. Ее собственное лицо тут же перекосило в злобе, женщина вскинула свое оружие — руку с длинными, пожелтевшими от никотина ногтями. Супруги застыли друг напротив друга, взгляды, горящие вышедшей из под контроля яростью, искали малейшие признаки страха и неуверенности в позе противника.

— Ну что, бей давай, ссыкло, — взвизгнула Люба, по спине Наиля пробежал холодок, болью от зуба прострелило так, что Наиль сморщился.

— Да пошла ты в жопу, коза тупорылая, — опустив клюшку, без выражения, устало произнес Наиль, и внова поправил упавший воротник.

— О, какой ты нахрен мужик, тряпка, и сына таким же воспитал, да ты не можешь ничего, посмотри на кого ребенок похож, болеет, а ты жопу свою с кресла не поднимешь, а Люба и приготовь, Люба убери, Люба ведро за ребенком вынеси, теперь вот и лекарства ищет Люба, а он сидит себе и в ус не дует, — всплеснув руками, женщина устало, зло и привычно, опустила их.

— Сам поправится, не маленький уже, я тебе еще раз повторяю, ты сейчас собралась на рынок, а как ты на ночь глядя пойдешь, ты об этом не думаешь, тебе в голову твою что втемяшется, все, гасите свет, и хоть трава не расти. А подумать ты не хочешь, за что ты собираешься эти лекарства брать, — с полуоборота распаляясь, все громче и громче говорил Наиль, — Я тебе сто раз говорил, не хочешь слушать, иди куда хочешь, а ребенку тепло нужно, пока ты там херней маешься.

— Тепло ему нужно. Ты мужик или кто? Баба в юбке, не мог заставить дубленку одеть, видите ли не круто это, не модно дома в куртке ходить. Сервант мой сожгли уже весь, все равно заболел, потому что я предупреждала, нехер в рубашечке по дому разгуливать. Люди все нормальные, с печками, и то мебель не жгут, дрова экономят, а мы значит богачи, нам можно. Завонял всю квартиру, весь потлок черный, в саже, не продохнуть. Чем мы завтра отапливаться будем, дрова уже по две банки мяса за вязанку, а ты эти банки хоть раз в дом принес кроме гуманитарки? Люди крутятся, что то делают, а он сидит только в доме и ворчит. Инвалид вон и тот хромает до базара, тачку везет и не жалуется на каждом шагу как, у него ноги нет и то, вот что значит мужик настоящий. У тебя в голове нет чтобы заработать как то для семьи, ты на себя посмотри на кого ты похож, опустился уже дальше некуда. Нет бы Косте помочь, он на костылях своих карячится, может дал бы тебе тушенки там банку или крупы, все бы прибыль какая то была, здоровый мужик, — Люба привычно, не глядя, смела со рта шелуху, и, достав из кармана дубленки еще семечек, забросила их в рот и захрустев, продолжила, — Ну и что, так и будем сидеть?

Ты вон клоциво свое не брала бы, вот и сейчас на лекарства хватило бы, — вытянув голову, возразил Наиль, его тонкая шея, торчащая из пушистого воротника дубленки, делала главу семьи похожим на обороняющегося стервятника.

Я клоциво это заслужила, — в ярости сплюнув шелуху на пол, крикнула Люба, — Я детей растила, пока ты по морям своим плавал и триппер на огрызок свой наматывал, я их воспитывала, я дом содержала, я тебя, придурка учила, в люди выводила, контрольные твои, блядь, решала, я договаривалась везде за тебя, мурло татарское, а ты мне теперь в рот смотришь, клоциво ему, видите ли, мешает. Да я блядь тебя из говна подняла, а ты еще и заикаешься, скотина такая.

Воспитывала она меня, да, воспитывала, — держась рукой за щеку, пробасил Наиль, — А то что баксы приносил, то что я семью обеспечивал, быстренько все забылось, да? Да ты без меня на панели бы стояла, шалава сама и дочурка в тебя выросла, я говорил ее пороть надо было, а ты заступница, доченьку не трожь, и что, как начала по молодости блядовать так и греет манду свою где нибудь в Америке, и срать ей и на тебя и на меня. Единственный раз приехала и то, с таким видом что ей тут все подошвы лизать обязаны, понятно теперь от кого научилась.

Ах ты гнида, еще и пасть свою разевает, да я сколько слышала как ты по всему городу с щалавами пьяный таскался, как я тебя из пивбара за волосы домой тащила пьянющего, ты забыл уже, ах ты проститутка черномазая!

Да я если бы в свое время от тебя не отвадил ухажеров ты бы и в разнос пошла бы, не помню что ли, как ты хвостом вертела, а экзамены как сдавала? За тупого меня тут держишь?

Ну все, гад, ты меня вывел, — без визга, ровно произнесла Люба, и Наиль заметил, как разгладилось лицо жены, заблестели ее глаза. В них не было ярости, но странное мазохистское удовлетворение. Наиль глядел, как завороженный, на Любу, которая безо всякой спешки и суеты, как будто так и надо, схватила со стола праздничное блюдо, в котором раньше подавалась на всех селедка под шубой, и, подняв посудину двумя руками, с силой бросила блюдо на пол, — Блякс!

Ошарашенный, Наиль даже не шелохнулся, когда осколок фарфора царапнул его лицо. Люба тоже застыла, вид разбитой посуды отрезвил ее, и она тут же пронзительно завыла.

Сволочь, из за тебя подарочный набор свой разбила, я на день рождения себе его купила, тварь, сука, скотина неблагодарная, — Люба села на колени, закрыв лицо руками, ее плечи, все ее тело дрожало, подчиняясь горестному воплю, который тут же прекратился. Стоя на коленях, Люба начала собирать черепки, злобно причитая через всхлипы, — Гад такой, а, всю жизнеь на него потратила, всю жизнь говно за всеми выгребала, никакой благодарности. Уйди нахер!

Наиль, попытавшийся обнять и утешить жену, отпрянул и снова сел на кресло, взявшись за щеку, под которой ныл и стонал пронзительной болью, зубик. Люба звенела осколками, и вдруг застыла на четвереньках, ее лицо снова перекорежило злобой.

Падла такая, — вскричала супруга, — Я тут избегалась вся, а он, скотина... Спрятал, падла, гнида!

Люба на четвереньках метнулась к креслу, на котором сидел Наиль, отбросила его ноги, с такой силой, что муж сквозь джинсы почувствовал, как острые ногти царапают кожу. Схватив за ручку спрятанную под креслом холщовую сумку, Люба рванула, да так, что кань не выдержала, и женщина повалилась на спину. Консервы, стуча по полу, раскатились в разные стороны.

Вскочив, Наиль принялся ловить банки, держа добычу в охапке. Люба, дотянувшись до мужа, вцепилась в рукава его дубленки, истошно визжа. Волосы растрепались, повисли из под платка, как у ведьмы, заплаканные глаза от злобы чуть из орбит не вылазили, однако Наиль и не думал ослабить хватку.

Это последние! — отчаянно вскричал татарин, -Да отцепись ты, что, не видишь, все, нет больше!

Отдай, отдай, тварюга! Гнида такая!

Когда вы там нахер заткнетесь? — раздался хриплый голос, тут же сорвавшийся на писк. Родители обернулись. Ринат стоял в прихожей, облокотившись о косяк, в майке и трусах, насквозь мокрых от пота.

А ну марш в кровать! — рявкнул отец, — Ты как с матерью разговариваешь, щегол?

Ты будто лучше с ней разговариваешь, — отозвался Ринат, — У меня голова трещит а вы тут разорались, итак херово, еще и треш этот слушать. Задрали уже.

Ринат, оденься немедленно! Где твои свитера? — строго спросила Люба, — Не, ну совсем охерел, босиком стоит, весь в папашу своего чокнутого.

Да задрался я в этом сранье лежать под тремя одеялами, жарко, и вы орете, сейчас сблюю тут, будете знать.

Так, а ну быстро в кровать, — Наиль, вывалив на пол банки, подошел к Ринату и толкнул подростка в плечо, однако тот даже не покачнулся.

Крепкий вырос, — подумал Ринат.

Ты нарываешься? — спросил Наиль, наклонив голову, и Ринат понял, что лучше не шутить.

Сейчас сам нарвешься, — огрызнулся Ринат, однако направился в свою комнату, шлепая по паркету босыми ногами. Наиль подумал, что такими темпами, и этот паркет из английского дуба, который он заказывал за бешенныек деньги, будет гореть в мангале, как и сервант.

Давай свитера одевай, — приказал Наиль, поднимая с пола раскиданную одежду, и с тоской глядя на покрытый пылью телевизор полутораметровой диагонали, стявший у Рината заместо монитора для компьютера. Сев на койку, Ринат принялся с недовольным видом натягивать шмотки.

Так, я пошла, — крикнула Люба из прихожей.

Вот дура, нет бы по тихому уйти, надо чтоб знал, — подумал Наиль, а в голос сказал, — Иди куда хочешь.

Наиль прекрасно отдавал себе отчет, что идти туда, в город, по сгущающимся ранним сумеркам, было страшно. Привычно выкинув из головы лишнее, Наиль сел за письменный стол Рината, где до сих пор стояла и лампа, и пирамидка с карандашами, и тетрадки с учебниками стояли аккуратным рядком.

Оделся быстро я сказал! — рявкнул Наиль на сына, который, так и не одевшись, залег в постель. Ринат отвернулся к стенке, но взбешенный после скандала с женой Наиль, только этго и ждал. Вскочив со стула, отец сграбастал одеяло и рывском сдернул его. Раздался грохот — полетели на пол горшки с цветами, которые Люба старательно оберегала, закрыв от холода колпаками, вырезанными из пластиковых бутылок. За горшкками со стола, сметенные одеялом, полетели цветные коробочки дисков.

Не обращая внимания на этот разгром, Наиль схватил Рината за плечо, впившись пальцами в мясо, словно коршун в добычу, и, повернув сына к себе, занес кулак. Ринат сориентировался мгновенно — схватил белую, аккуратную подушку, и выставил над собой. Бах, у Рината даже руки не дрогнули, зато целове облако перышек взмыло вверх.

Ринат вскочил, и, не выпуская бедную подушку, резко толкнул ей рассвирипевшего Наиля. Родитель отлетел на игровой Ринатов стол, подскользнулся на земле и черепках, вспорхнул руками, нашаривая опору, ухватился за стол и рухнул в грязь. Рявкнули ножки отодвинувшегося стола об элитный паркет, и тут же грохотнуло еще раз. Ошарашенный Наиль, заметив, как размяклось в измене оцепеневшее лицо Рината, ощутил себя слабым и беспомощным.

Теперь я его точно не продам, — схватившись за щеку, и утерев заслезившийся от прострела глаз, прокряхтел Наиль, едва поднявшийся, держась за стол, — Говорил мамаше твоей упертой, надо продавать пока дают еще что то, нет, все про кредит орала, который задолбалась бегать платить, штрафы там за просрочку. Я что виноват, когда мне этот кредит платить. Ты еще мозги мне проконопатил с этой плазмой. Разбился и хер с ним, туда ему и дорога, говно и есть говно, век бы его не видеть.

Ринат принялся молча одеваться, но в душе его грохотал демонический смех, и порыв заржать посреди этого бардака едва удалось задавить, хотя Ринат и знал, что бате с ним тягаться уже не под силу. В голову пришло осознание, что подобное случилось впервые — когда можешь что то сделать, ничего за это не будет, только весело, но делать это почему то не хочется — в животе какой то холод сурово молчит в противовес бурному веселью.

И чувство, которое разливается по телу от этого не делания того, что хочется сделать, что было бы круто, это чувство силы и гордости за то, что можешь. Непонятно только, что именно можешь, но сила — чувствуется, и еще, что стал выше что ли, хотя и остался вроде бы прежним.

Ринат натягивал шмотки, не торопясь, и старался особо не думать, чтобы лишними движениями не спугнуть это новое, и даже Наиль снова сел за письменный стол и затих, как будто тоже понимал, что происходит нечто особенное. А может, это происходило и с ним?

А Наиль сидел, подперев голову руками, и закрыл глаза. Ему сейчас хотелось, чтобы всего этого бреда не было вокруг, чтобы он открыл глаза — и все это был сон, после которого внутри остается промозглый холод растаявшей сосульки и тело ощущаешь не одним куском, а вот как будто разрезали по органам, а потом набросали их в том же порядке в кожаный мешок, и незаметно сшили. Вроде на месте все, а уже каждый кусок он отдельный, и болит по своему, и все им нехорошо, этим кускам. Как будто внутри оркестр, где спиздили ноты и каждый играет как помнит, и все лажают.

А ведь все шло так хорошо, — пробасил Наиль, и от его голоса Ринат оторопел еще больше, и в одежде нырнул под одеяло, и закутался поплотней, вовсе не от холода, а как в детстве, когда прятался от ходящих в темноте бабаек. Наиль все говорил и говорил, с тихим, едва слышимым подвывом, от которого чудились одинокие, задравшие к небу голову собаки, — Ты хорошо учился так, уже в унивре место пробил, диплом пробил, сессии, там все пробивать надо, как ты не учись. Работу не надо было пробивать, есть у меня все, было. И тут на тебе. А сильный ты вырос, крепкий, не зря тебя на бокс водил с семи лет, ой пригодится еще. Это же я тебе соревнования закрывал, нечего, только голову там отшибают. Вот и телевизор грохнулся, и все. Черный квадрат. Мы тут все как вши, как таракашки.

Завали уже, а! — резко сел на койке Ринат, сам не понимая, отчего так взогрел этот воющий речетатив, от которого холод впивается в мясо и кости, студит кровь. Наиль вздрогнул, словно его, задремавшего, разбудили, похлопав по плечу.

Делать то что будем, Ринатка? — растерянно спросил Наиль, как недотерпевший до туалета школьник посреди урока.

А я чего тебе, доктор, — гавкнул Ринат, в непонятках уставившись на отца. Хоть и вечно в танке, вопросы он решать всегда умел, замарывая всех твердолобостью, неизменно дорбиваясь своего. А когда танковые атаки в лоб не прокатывали, Наиль умел коварной змеей затихариться и выждать свой момент, когда противник ослабнет — эта звериная хитрость не раз помогала в жизни. Но теперь отец говорил и смотрел, как тряпка. Которой не был, хотя иной раз именно так Ринат и думал — чего там, маманя хитрее была гораздо.

Пойду тебе покушать согрею в угольках, одну банку я все равно заначил, — улыбнулся Наиль и вышел, потрепав Рината по отросшим немного волосам, которые тот стриг почти под ноль. Ринат ухмыльнулся брезгливо, и лег, натянув одеяло до подбородка.

Не буду я жрать твоего сраное говно бомжовское, — крикнул он вслед, однако борзость в голосе звучаал немного фальшиво. Ринат нахмурился — все шло как то не так, словно в триллере, когда внчале показывают красивый дом и людей в нем. Они радуются жизни, а по кустам уже шарится психованный отморозок.

Наиль пошел в ванную, и достал из за красивой вентилящионной решетки в стиле евро, банку тушенки и початую бутыль водки. Мясо отложил ребенку, а из бутылки хлебнул, поморщился, потом глотнул еще, и утерев губы, пошел на кухню, заныкав обратно спирт. Зарыв консерву в мангал, селв кресло, глядя на угли, их багровые огоньки, зловещими звездами освещали приходящую ночь.

Автор — камрад Аль Талиб.

1

Когда-то в России не принято было называть «последний», говорили «крайний». Таковым называл себя темнокожий губастый худощавый мужчинка маленького роста с курчавой окладистой бородкой, жившего на стареньком нелепом космическом тягаче где-то около 30 века по земному исчислению. Впрочем, от той кишащей разными жизнями Земли, где зародились предки нашего героя, осталась лишь безжизненная холодная поверхность. Население стремительно увеличивалось, ресурсы таяли. Кризис следовал за кризисом. В Китае, несмотря на все старания правительства, население выросло до катастрофических размеров, ресурсы Земли истощались, решено было колонизировать часть Марса. Как-то среди миллиона их учёных был объявлен конкурс на создание двигателя для космического корабля, проигравших ждала кастрация. Конкурс прошёл один человек, выиграл сто долларов и пожизненный паёк, затем иммигрировал в США, не без помощи ЦРУ конечно же. Там он получил виллу во Флориде две любовницы и любовника и бесплатные обеды в Мадкональсе.

Так самый цвет общества Китая и США свинтили с этой истощенной планетки, где начинались войны, катаклизмы и бедствия. И начинали распространять свой образ жизни подобной опухоли по вселенной. Остатки китайцев соединился с американцами и такой народ размножался с необычайной скоростью, заполняя планеты близ лежащих звёзд, высасывая из них всё энергосодержащее, при помощи «прыжковых» двигателей, используя энергию той звезды к которой направлялись.

Бытовала легенда, будто с территории огромной дикой дремучей страны ЭрЭфии стартовала многоступенчатая ракета, несущая остатки жизни некогда могучей страны. Будто там было три космонавта, одна из них девушка, след их потерялся…

Но наш герой слышал от бабушки, а та от своей мамы, будто как-то работая в самой ценнейшей и высокооплачиваемой Древнейшей профессии, встретила она высокого сильного бородатого мужика, вечно пьяного и утверждавшего что он праправнук русских космонавтов. Недалекая женщина была поражена им и будто зачала от него ребёнка…

В раннем детстве ребенок заинтересовался что такое «русский» и стал во всевселенской паутине по крохам собирать информацию о ЭрЭфии и народе населявшем её.

Информации оказалось крайне мало, большинство было в виде шуточных историй и баек.

Но он всё же узнал что там в глубокой древности правил Великий Пйотр, занесший первые зерна демократии в дикую суровую страну погружавшуюся в хаос. Он решился назваться им. Также узнал что там обитали огромные звери покрытые мехом, называвшиеся «медведами», что русские люди дружили с ними, даже танцевали, пили крепкий напиток «вотка» и и учили медведей играть на странной треугольной гитаре на которой всего три струны и называлась «балалака». Также он узнал, что в одной из последних мировых войн на планетке Земля русские сильно помогли США разгромить опасного противника, заманив на свою территорию большие силы противника, которые застряли на плохих дорогах и научились здорово «пить спиртные напитки». Пьотр настолько увлекся познанием «русской души», что начал находить внутри себя похожие ощущения. И не смотря на свою темнокожую внешность настоящего кореного жителя USA, стал считать себя потомком русских и дал себе громкое имя – Пьотр Медвед-Воткин.

В наследство получил старый тягач, на котором таксовал и возил различные грузы.

В кабине пилота на стене висел красный флаг, в углу которого перекрещались полумесяц и буква «Т» выполненные золотистой краской. Флаг древней злобной империи где жили русские. В углу стоял металлический бочонок на котором было написано «Russian Votka», рядом на столике стоял граненный прозрачный стакан, тщательно скопированный с древних рисунков.

Зайдет, бывало, наш герой после удачной работы в какой кабак и к бармэну.

 — Russian Votka есть?!?!?

 — Чего?

 — Votka, говорю, есть?

 — Не знаю такого...

 — Да что же за бар то у вас! Дайте что-нибудь Спиртосодержащее!

 — Джин можем предложить.

 — Давайте.

После этого бармен доставал маленькую стопочку, наливал на донышке.

Пьотр округлял от удивления глаза, тыкал пальцем в напиток и вопрошал:

 — ЧТО ЭТО????

 — Как что – джин конечно!

 — ДА ЗДЕСЬ ЖЕ НЕТ НИЧЕГО!!!!

С этими словами торжественно доставал свой граненый стакан и произносил:

 — Вот из чего надо пить!

Затем просил удивленного бармена налить ему до краёв, не разбавляя и безо льда, осушал, гордо ставил на стойку и просил повторить. На робкие предложения закусить отвечал «что я ЖРАТЬ сюда пришёл!!»

Заканчивалось это обычно так. Здорово набравшись, выходил на середину бара и орал дурным голосом:

 — Ну что, ублюдки местные, всё здоровье своё пропиваете! Лоботрясы! Кретины!

Часто вставлял древние русские слова, такие как: «блиатина», «хайэсосы», «пестецы»,

Затем с криком «Врешь — не уйдешь!!!» Кидал стулом или чем под руку подвернется предметом решившего уйти посетителя, после этого начиналась драка…

Затем крепко побитый, переползая через порог в свой тягач и истекая кровью, бормотал:

 — …ох... крепкие ребята... бьют-то как... молодцы... хорошо же бьют… добро, ой добро бьют...

Заползал в медицинский модуль и лечился несколько дней…

Жил он в своем тягаче и слыл пилотом бесшабашным, отважным и удачливым. Не зря в России говорили «дуракам везет», да и пьяным обычно тоже. Из самых разнообразных передряг выбирался с гордо поднятой головой, хотя частенько без всяких денежных средств, этого главного Бога цивилизации в которой он существовал.

2

Как-то в один из «восстановительных» дней после посещения бара пожаловали к нему посетители. С трудом разлепив глаза, открыл объёмное изображение гостей и, едва взглянув на них, дал бортовому компьютеру сигнал впустить незнакомцев. Натянув на себя просторную нательную полосатую рубаху с труднопроизносимым названием «тэлнйажка», босиком вышел в просторную кабину тягача, служившую и гостевой комнатой, где он заключал сделки.

Жестом показав гостям на кресло, не глядя на них направился к заветному бочонку, налил оттуда в стакан прозрачной жидкости на два пальца, открыл встроенный тут же в стену небольшой холодильничек, вынул оттуда мясную нарезку. Довольно крякнув, влил в себя жидкости из стакана, занюхал нарезкой, отломил маленький кусочек, бросил его в рот и наконец обернулся к посетителям.

 — Ну? Чего вам? – грозно сорвалось с его уст.

Взиравшее с легким недоумением и в некотором оцепенении гости очнулись.

 — Добрый день, мы к Вам с серьезным предложением — начал один из них.

Посетители были молодыми людьми среднего роста и одеты средне, обычные парни 20 лет, и как большинство в этой цивилизации, обладали избыточным весом, но не настолько чтоб он им мешал довольно активно перемещаться и совершать разнообразные телодвижения. Этакие пухлячки-хомячки. Только вылезли из-под маминой юбки, с трудом закончили школу и мечтали как-нибудь нахаляву получать побольше Его Величество Доларсов, минимально затрачивая усилий. Затем с наслаждением менять денежные знаки на такие сладкие телу и душе Клевые Ништяки.

 — Знаете, есть такой прибыльный рынок продажи раритетов, вещей старинных… — продолжил второй, но был прерван Пйотром.

 — Мне это глубоко похеру. Куда, сколько и как долго?

 — Понимаете, денег может быть очень, очень много – восторженно продолжил первый…

 — Никаких «может» и «если»! Сразу аванс – на топливо и продукты – затем по окончании дельца полный расчет. Куда хоть хотите-то? Сколько у вас денег?

 — Мы наводили справки и слышали, что вы немного разбираетесь в истории одной древней страны, может быть, знаете даже символы…

 — Какой страны?

Молодые люди ткнули пальцами в направлении красного полотнища, украшавшего стену кабины.

 — Да чего там делать-то?

Пйотр слышал, что там лишь пустая выжженная земля, да и во всей солнечной системе голо. Она абсолютно разорена. Там почти кончилась вода везде, люди, улетая оттуда, захватывали на новое место запасы воды, металлов, водорода и т.д. Доставать полезные человеку вещества стало всё труднее, легче было прилететь на готовую планетку с готовой биосферой и там и легко наслаждаться подаренными им Свыше Ништяками.

Так что Солнечная система представляла собой безжизненные гигантские круглые высосанные булыжники, летающие вокруг своего светила. И ещё гигантское количество разнообразного хлама. Звездолёты делали из специально обработанного металла. Он становился удивительно прочным, но обладал большим минусом, вторичной обработке не подвергался. А звездолетов делалось очень много, рынок и конкуренция заставляли компания выпускать по несколько новых моделей в год, люди меняли их каждый год, следуя Её Величеству Моде. После того как Солнечная система постепенно опустела, туда грузовые уборщики начали со всех близлежащих обитаемых звёзд начали свозить неубиваемый космический мусор. Ну и там появились отбросы общества, в гигантских скоплениях древних космических кораблях- «Титаниках» легко скрыться и уйти от преследования. Вскоре вокруг солнечной системы начали дежурить полицейские звездолеты и отлавливать готовящиеся к прыжку непонятные космические корабли. Конечно далеко не все им удавалось отловить, но прибывающие и возвращающиеся прослеживали, находили и уничтожали.

Выйти из прыжка в самой солнечной системе было крайне опасно вследствии столкновения с чем-нибудь…

Пйотру пришла в голову мысль что его похожий на хлам тягач в виде мусора можно закинуть туда с уборщиком… на малой тяге потихоньку добраться до Земли, обратно рассчитать коридор для прыжка прямо от Земли… Сложно, но теоретически выполнимо…

 — Да пошли вы нахер со своими бредовыми мыслями. Там ничего уже давно нету.

 — А вот есть! Есть! Наберем там разных вещей, снимем на камеру где мы взяли, вы расскажите что это за вещи из злобной империи – вы же разбираетесь немного, продадим за большие бабки, такая мода сейчас, коллекционеры с руками оторвут! А потом, потом… — глазенки гостей загорелись и они было собрались рассказывать сколько и каких Ништяков их ожидает…

 — Нафиг! – прервал их грёзы Пйотр. – Так сколько вы можете предложить?

 — Я могу взять кредит, — произнес один из гостей, — дело в том что я в банке работаю с десяти лет, и всю учёбу там работал, вырос с помошника по подтиранию попы в туалете до Главного Уборщика Банка!

— Он сможет оформить кредит на себя! – продолжил второй.

— А на б/у-ный тягач, раза в полтора хотя бы мощнее и больше моего может?

Оба сразу стухли.

 — Валите отсюда, мечтатели хреновы…

 — Но мы попробуем! Если у нас получится, полетим? Полетим?

Пйотр широко усмехнулся в бороду, подумал: «Ага, черта с два такую сумму найдут!», вслух сказал:

 — Полетим, полетим – с этими словами захлопнул за ними дверь…

3

Прошло несколько дней. Деньги кончались, клиентов не был. Пйотр угрюмо сидел в кресле водителя и задумчиво пялился в смотровое окошко на городскую суету.

 — Достал меня уже этот город… как его там?

 — Нью-Йорк N 14312020831203138100128u123782823108720udcb82838383. – услужливо подсказал металлическим голосом бортовой компьютер.

Надобно сказать, что наш герой выбирал города с традиционными названиями, поскольку в таких городах и нравы были более-менее традиционными и менее «модными» чтоли. Старательно избегал таких городов с пародоксальными названиями, как например «Сладкие Пиписьки» или допустим « Душевная Задница». Пйотр глубоко ненавидел образ жизни своей цивилизации и люди его называли «странным», даже инопланетянином. Во вселенной конечно же было множество разумных созданий нечеловеков. Но после нескольких попыток контакта и возможного обмена технологий тщательно избегали людей, порой угрожали войной, даже уничтожали себя после контакта с людьми. Инопланетянам был глубоко странен культ Наслаждения Тела и культ Денег, царивший среди людей, а после непродолжительного контакта с человеками омерзителен и опасен.

Так, после вроде бы успешного начала контакта, начинались непонятные инопланетному разуму процессы в людском обществе. В пресыщенном сексуальными радостями обществе зарождались так называемые «сексуальные меньшинства», быстро перерастающие в большинство и моду. В этих «меньшинствах» Высшее Сексуальное Наслаждение люди могли получать только от совокупления с данным типом представителя инопланетной цивилизации. Снимались спецефические фильмы, где под разными ракурсами показывался половой акт, специальные магазины с имитаторами половых органов гуманоидов, наконец открывались подпольные бордели, пользующиеся бешенной популярностью и приносящие бешенный доход. Гуманоидов крали, загоняли в сексуальное рабство, многих находили изнасилованных и истерзанных. Конечно официальные власти были против, проводили показательные рейды полиции в злачные места, но это лишь разжигало интерес многих людей, ведь как известно «запретный плод сладок», а кушать народ этот очень любит. Вот и Пйотр чурался до отвращения общественной жизни и грезил о скромной русской девушке с древней картинки, в сарафане, сидящей у окна, с русыми волосами, заплетенными в длинную косу, огромными голубыми глазами, тихую, скромную и чистую. Искал такую в жизни, но к своим 40 годам и близко похожую не встречал. Женщины в основном были толстые бабищи с выводком из 10 детей, а молодые женщины – девочки едва достигшие половой зрелости 10-12ти лет он и за девушек не считал, ведь по сути это были дети…

Скуку Пйотрова ожидания прервал сигнал, возвещающий о приходе посетителей. На увиденном изображении отважный бородач узнал гостей, это были те же наивные ребята просившие свозить их на Землю.

 — Проходите, раз пришли… — бросил хозяин в домофон и открыл входной шлюз.

 — У нас получилось! Мы нашли! – едва переступив порог, заголосили гости.

 — Да ладно… Глубоко сомневаюсь. Давайте познакомимся чтоли. Моё имя – Пйотр, фамилия… да какая нахер разница, всё равно она вам не вперлась…

 — А я Пик! – воскликнул один.

 — А я Сик! – воскликнул второй.

«Хорошо хоть не Пук и Срак» — подумалось Пйотру, но вслух сказал:

— Братья что ли?

— Ага, двойняшки!

— Ну тогда давайте за знакомство… И заодно за дело поговорим.

Пйотр перед братьями поставил столик, соорудил закуску, наполнил трёхлитровый стеклянный сосуд, который он называл «банка», жидкостью из бочонка с надписью «Russian Votka», и водрузил на стол. Также поставил 3 стеклянных стакана и наполнил их наполовину из «банки».

— Ну, за знакомство – взял стакан, настоятельно предложил братьям последовать его примеру, стукнул им с их стаканами (это действо он назвал «чйокатса») и опрокинул жидкость в себя, шумно занюхнул и заел. Братья переглянулись, попробовали содержимое, сморщились и попробовали поставить на стол…

— Но-но! – пригрозил Пйотр – Нельзя ставить! До дна!

Делать нечего, зажав пальчиками носы, кое-как выпили, затем с широко открытыми глазами навыкате ртами хватали воздух и пытались нащупать чего-нибудь закусить.

— Вот это дело – довольно произнёс радушный хозяин – Теперь можно и поговорить, чего у вас там случилось за счастье.

Немного отдышавшись и придя в себя, братья начали свой рассказ.

 — Сидели мы в инете на одном форуме скупателей раритетов и наткнулись на историю одного представителя древнейшего и богатейшего рода Абрамоффитча, якобы из русских. Их семья разбогатела на перепродаже природных энергоносителей. – сказал Сик.

— Он заказал автоматический полностью поисковик и послал его в экспедицию на Землю. Управлялся дистанционно и обратно сигналы местонахождения посылал. Перед посадкой на Землю фотографировал место посадки – бывшее место где столица была ЭрЭфии. – продолжил Пик.

— Потом этот модуль исчез. Предполагают, что его захватили местные бандиты и разобрали на запчасти, перехватив его сигналы о местонахождении. – молвил Сик.

— Но одна фотография с поисковика не даёт покоя Абрамоффитчу – с этими словами Пик достал визуатор, нажал кнопку, и в воздухе появилось изображение пейзажа Земли. Кругом серость и руины, полная разруха и безнадёга. Но среди этой серости имелось одно очень яркое красное пятно. Сик нажал на него, таким образом приблизив его. Изображение увеличилось и взору предстала огромная красная пятиконечная зведа, наполовину засыпанная и местами сильно покоцанная. Она каким то чудом ещё светилась.

— Ёп, да этож кремлевская звезда. — удивлённо пробормотал Пйотр половину непонятных братьям слов.

Вдруг вид убитой Родины и светящийся ещё символ когда-то Великой Страны вызвал бурю горьких эмоций в душе Пйотра. Черные щеки затряслись, из правого глаза покатилась скупая слеза.

 — ПРАСРАЛИИИИИ, ПРАСРАЛИИИИИ… ИИИИИИ… — тоненько завыл он и закрыл лицо руками.

— Что с Вами Пйотре? – одновременно спросили Пик и Сик.

Он молчал. Лишь знаком руки просил продолжать.

— Так вот этот меценат очень хочет эту звезду.

— И мы предложили свои услуги!

— Богач сказал что уже отправил около 40 экспедиций и ни одна из них не вернулась.

— Предложил тягач из своего гаража, вид его месяц назад вышел из моды, да и прогулочный модуль который он возил может отдать!

— В прогулочном модуле 150 комнат 30 туалетов и огромный бассейн с 30 метровой вышкой! Но он туда ни ногой, дело в том что один из гостей обдолбившись и опившись вина наблевал в бассейн на глазах Абрамоффитча и ему теперь противен сам вид прогулочного модуля!

— Сам он уже купил другой! Правда ещё он с нас некоторые услуги потребовал, неделю отсасывать ему за бесплатно, от этих возвратно-поступательных движений шея болит теперь, но это фикня!

— А на кредит который на всё-таки дали, можем подготовить нашу экспедицию!

Пйотр медленно оторвал руки от головы, стеклянными глазами уставился на точку где-то позади братьев, сплюнул на пол и разлил в стаканы ещё жидкости, повторил свой странный ритуал с «чйокатса», влил в себя, строгим взором проследил, чтоб и у братьев в стаканах ни капли не осталось, и промолвил:

— Хер с вами, поедем…